Галиция - Константин Градов

Рапорт переписали начисто, приложения перенумеровали по порядку, подшили. Загорский поставил на деле свою отметку — что бумаги, через его штаб прошедшие, верны. Заверенную копию моего объяснения и опись приложений я оставил себе — пусть лежит, мало ли. Окунев забрал пакет, увязал, спрятал в полевую сумку и наутро уехал в штаб корпуса — не просить, а свезти и проследить, чтоб записали честь по чести.

Через несколько дней пришло только уведомление: ходатайство принято, приобщено к делу и будет разрешено по окончании проверки. Ни отказа, ни удовлетворения. Вельяминов остался в штабе, дознание продолжалось, а мой рапорт лёг рядом с его.

Сам капитан затребовал копию объяснения и подал сухое возражение: проверяемое лицо не вправе выбирать, кому вести его бумаги, а просьба моя может быть понята как попытка устранить неудобного проверяющего. Ни угроз, ни обиды. Он отвечал так же, как атаковал: спокойно и по форме.

Это не было победой. Но теперь в деле лежал не один его голос. Когда оно дойдёт до человека, которому придётся решать, тот увидит и рапорт Вельяминова, и моё возражение, поданное прежде всякого окончательного разбора. Первая твёрдая кочка под ногой — не берег, но уже не пустая вода.

* * *

В роту я вернулся под вечер.

У костров сидели мои. Чинились, латали сапоги, варили что-то в котелке, грели руки над огнём. Кто-то негромко тянул песню — не костромич, конечно, но тянул, и песня держалась. Рота жила. Рота не знала про штабную бумажную войну, что шла за неё в тёплых комнатах, — и хорошо, что не знала. Знать ей было незачем.

Я постоял в темноте поодаль от огня.

Рота была и осталась главным моим делом. Не мог я жить внутри дознания и считать чужие ходы, забыв о людях, которых надо кормить, учить и вести. Но теперь я знал и другое: бой можно выиграть на поле, а потом потерять в чужом изложении.

На другой день я велел Михееву завести отдельную папку. Копии полученных приказов, наших донесений, списков потерь и схем оставлять при роте. После крупного дела писать коротко: задача, время, распределение людей, исход и кто всё это видел. Один экземпляр уходил наверх, второй ложился в ротный сундучок.

Я тронул в кармане остановившиеся часы убитого капитана и оплавленную пуговицу. Холодные, как всегда. Вельяминов ещё ответит, в этом я не сомневался. Он знал своё ремесло куда лучше меня и один мой рапорт его не остановит.

Но теперь рядом с ротным списком лежала заверенная копия объяснения. Следующего удара я ждал уже не с пустыми руками.

Я шагнул к огню — к латающим сапоги людям, покуда было где греться и о ком заботиться.

После гряды роту пришлось собирать заново.

Потери мы уже сосчитали, раненых отправили, новые фамилии вписали на место выбывших. В строю рота снова выглядела почти цельной, но стоило считать не головы, а отделения, и прорехи проступали одна за другой. Обнаруживалось это не в том, что приказы не исполняли. Исполняли, только всякий раз одними и теми же надёжными людьми. Нового связного пошлёшь во второй взвод — приказ он донесёт, но старшего унтера отыщет не сразу. Обозы уже разворачивали на запад, и роту могли поднять в любой день. Искать решение после нового приказа было бы поздно.

За сараем Зотов возился с двуколкой. Он сидел на корточках возле снятого колеса, держа в зубах гвоздь, а рядом стоял новый солдат — рыжий, широколицый, с руками, чёрными от въевшейся в складки сажи, хотя сажи поблизости не было. Такую грязь не отмоешь за неделю: она въедается в кузнеца раньше, чем он вырастает.

— Откуда этот? — спросил я.

— Из пополнения, — Зотов вынул гвоздь изо рта. — Савельев. Кузнечил при депо, с железом знается. Я его спросил, чего колесо ведёт. Он не в колесо полез, а ступицу поглядел. Толковый.

— Так точно, ваше благородие, — Савельев вытянулся, отдёрнув от колеса руки и оставив на шинели две чёрные пятерни. — В ступице втулка разбита. Коли нынче не поджать, на марше разобьёт вовсе.

Я поглядел на Зотова; тот едва приметно кивнул: не врёт.

— Железо понимает, — добавил он. — Только к пулемётному замку я его покуда не пускаю. Кузнец и слесарь не одно.

— Чини, — сказал я Савельеву. — Новой втулки здесь всё равно не достанем. Подожми старую так, чтобы выдержала ещё переход.

Он опять опустился к колесу, не тратя времени на благодарность, и это мне понравилось.

Савельев попал к Зотову случайно. Не задержись тот у двуколки, кузнец так и остался бы в отделении обыкновенным стрелком. Таких случайностей в роте наверняка было ещё с десяток. В списках значились возраст, вера, место службы, иногда ремесло; в строю оставались только винтовки.

Искать это после первой потери было поздно.

— Михеева ко мне, — велел я.

* * *

После завтрака мы вывели новое пополнение за крайнюю ригу. Начать я решил с него: старых Михеев хотя бы знал, эти четырнадцать пока существовали для роты только фамилиями в книжке и местами в отделениях.

— Заново перекличку, вашбродие?

— Не надо. Фамилии ты и без того знаешь. Я другое спрашивать буду.

Он повёл бровью, но перечить не стал. Я прошёлся перед строем и спросил, кто умеет читать. Поднялось десять рук — иные уверенно, иные с оглядкой, словно за признание сейчас полагалась новая повинность. Когда я уточнил, кто способен не просто вывести фамилию, а составить письмо без чужой руки, четыре руки опустились. А на вопрос, кто разберёт чужой почерк и перескажет приказ, ничего не прибавив от себя, уверенно держались только трое.

Первого я вывел вперёд — худого солдата лет под тридцать, с узким лицом, маленькими рыжеватыми усами и пальцами без единой мозоли, что среди наших смотрелось почти неприлично. Звался он Журавлёв и до войны состоял писцом при волостном правлении; бумаги, по его словам, случалось носить и в дальние деревни пешком.

Я достал из кармана сложенный вчетверо старый наряд, развернул и ткнул пальцем в середину:

— Читай отсюда.

Он прочёл — не бойко, не напоказ, а ровно, разбирая казённый почерк без запинки. Я забрал бумагу и велел повторить по памяти; он повторил почти слово в слово, переставив только два оборота, от которых смысла не убыло. Михеев рядом негромко крякнул и сделал в