Горький дым - Тим Волков

* * *

В просторном зале Наркомздрава, где обычно проходили заседания, царило напряжённое ожидание. Длинный стол, накрытый зелёным сукном, был уставлен графинами с водой и стаканами. За ним расположились члены комиссии — представители Наркомпрода, ВСНХ, Академии наук, Земельного отдела. Вдоль стен стояли скамьи для приглашённых, почти все были заняты.

Соловьёв сидел во главе стола, хмурый и сосредоточенный. Заместитель наркома поглядывал на часы с растущим раздражением.

— Который час? — спросил он, не поднимая головы.

— Без десяти одиннадцать, — ответил кто-то из присутствующих.

— А собрались мы в десять, — Соловьёв отложил ручку. — Где товарищ Петров?

— Может быть, задерживается, — неуверенно предположил кто-то. — В Москве нынче пробки, извозчиков не поймаешь.

— Он и должен был не извозчиком, а на своей «Минерве», — возразил Соловьёв. — Я же слышал, её уже заправили.

В зале зашептались. Представитель Наркомпрода, грузный мужчина с цепкими глазами, покрутил в руках карандаш и громко заметил:

— Я, товарищи, не понимаю. Мы собрались по важнейшему вопросу — продовольственное снабжение страны. А товарищ Петров, который, как нам обещали, должен был представить сенсационную технологию, просто не является. Может быть, он решил, что мы здесь для развлечения?

— Он направил письменное приглашение, — напомнил Соловьёв. — Лично подписал. И обещал быть.

— Обещал-то обещал, — вмешался представитель ВСНХ, сухопарый старичок в потёртом сюртуке. — Но где он? Уже час ждём. У меня, между прочим, сегодня совещание в Главке. И я сорвал его ради этого.

— И у меня, — добавил академик с седой бородой. — Я отложил доклад о почвах Черноземья. А тут — пустой стол.

— Пошлю-ка я секретаря, — сказал Соловьёв, вставая. — Пусть разыщет товарища Петрова. Может быть, он всё же в здании, просто задержался по пути.

— Это неслыханно, — начал возмущаться представитель Земельного отдела, худощавый мужчина в очках, тот самый, что на первом совещании назвал идеи Петрова «лапшой на ушах». — Мы собрались по его инициативе! Он обещал нечто грандиозное. А сам не явился. Что за неуважение к государственным учреждениям?

— Может, он болен? — робко предположил кто-то.

— Болен⁈ — воскликнул представитель ВСНХ. — А почему не предупредил? У нас что, телефонов нет?

Наконец вернулся запыхавшийся секретарь. В руках он держал смятый листок бумаги, лицо было растерянным.

— Товарищи… — начал он. — Я звонил и домой товарищу Петрову, и в Люберцы. Мне сказали, что он выехал в Наркомздрав рано утром. Но его нет.

— А где он? — резко спросил Соловьёв.

— Не знают, — секретарь развёл руками. — Соседи говорят, что он ушёл с саквояжем, собирался на заседание. Где он сейчас — никто не знает.

В зале повисла неловкая тишина. А потом взорвалась негодованием.

— Как это «не знают»? — загремел представитель Наркомпрода. — Товарищ Петров собирает комиссию, отрывает людей от работы, обещает чудеса, а потом исчезает? Да это… это…

— Это безответственность! — закончил за него академик. — Мы собрались решать вопрос национального масштаба. А вместо этого сидим и ждём человека, который не соизволил даже сообщить о своей задержке!

— Я ухожу! — объявил представитель ВСНХ, поднимаясь. — У меня нет времени на такие шутки. Если товарищ Петров не способен уважать чужое время, то я не вижу смысла его проекты вообще рассматривать.

— Поддерживаю! — присоединился академик. — Это возмутительно. Меня оторвали от научной работы ради пустого кресла.

— И я ухожу, — добавил представитель Земельного отдела, тоже поднимаясь. — Передайте товарищу Петрову, что его идеи мне кажутся всё более сомнительными. Если человек не может прийти на собственное собрание — на что он вообще способен?

Один за другим члены комиссии поднимались из-за стола. Кто-то гневно собирал бумаги, кто-то раздражённо бросал карандаши. Через пять минут в зале никого не осталось.

* * *

А в это время пролётка уже въезжала в ворота Шереметьевской больницы. Иван Павлович сжимал саквояж так сильно, что побелели пальцы. Он смотрел на белое здание за деревьями и думал только об одном:

«Анна, держись. Я еду к тебе. Я буду рядом».

Пролетка остановилась у ворот Шереметьевской больницы, и Иван Павлович, не дожидаясь, пока извозчик спрыгнет с козел, выскочил на мостовую, едва не подвернув ногу. Саквояж с образцами — тяжелый, напоминающий о том, от чего он сегодня отказался, — он все же прихватил, но сейчас, казалось, совсем не замечал его веса.

В приемном покое было шумно и душно. В нос ударил плотный запах карболки — до першения в горле. Еше ощущался какой-то тревожный, больничный запах, который Иван Павлович так и не смог ни к чему отнести. За конторкой сидела полная сестра в накрахмаленном чепце. Давя зевоту, она что-то строчила в журнале, не поднимая головы.

— Петрова Анна Львовна! — выпалил Иван Павлович, опираясь руками о стойку. — Роженица. В каком она отделении? Я к ней.

Сестра подняла глаза, окинула его с ног до головы — взъерошенного, бледного, в пальто, накинутом наспех, и нахмурилась:

— Посещения в родильном отделении запрещены. Санитарный режим. Вы знаете, какое сейчас время? Эпидемии, тиф…

— Я врач, — сказал Петров, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Иван Павлович Петров, Наркомздрав. Мне нужно к жене. Немедленно. Она рожает…

Он полез во внутренний карман пальто, вытащил удостоверение и протянул сестре. Та взяла его с недоверием, повертела в руках, заглянула в фотографию, потом снова на внезапного гостя.

— Товарищ Петров… — протянула она задумчиво. — Ну, если вы врач… то другое дело. Только протокол… В общем, идите, я провожу. Второй этаж, отдельная палата. Но умоляю, руки помойте, халат наденьте, я сейчас дам. И с ботинками что-то сделайте. Не в уличной же обуви… Сейчас, тапки дам, были у меня.

Она встала, тяжело опираясь на стол, и зашагала к шкафу, где висели несколько выцветших белых халатов.

Иван Павлович натянул халат, тщательно вымыл руки, чувствуя, как дрожат пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, и он с трудом заставлял себя дышать ровно. Надел стоптанные тапки.

— Вторая палата, направо по коридору, — сказала сестра, возвращая удостоверение. — Только недолго, товарищ. Роженице нужен покой. Сами понимаете, я протокол нарушаю.

Петров уже не слушал. Он почти бежал по длинному