"Чайки" генерала Копца - Александр Анатольевич Айзенберг
— Ещё раз. Что вы делаете, когда немец прошёл сверху и ушёл вверх?
— Не тянемся за ним.
— Почему?
— Потеряем скорость, а он развернётся и ударит сверху.
— Значит?
— Остаёмся внизу, держим пару, заставляем его снова спускаться.
— Вот теперь правильно. Вам хочется догнать его. Забудьте. Не догоните. Он быстрее. Если противник даёт вам возможность крутиться с ним на горизонтали — прекрасно, пользуйтесь подарком. Если не даёт, не пытайтесь заставить «Чайку» стать «Мессершмиттом».
На малой высоте ситуация менялась. Быстрый и тяжёлый противник не мог бесконечно использовать вертикаль, не рискуя встретиться с землёй. «Чайка» позволяла резко менять направление, срывать прицеливание скольжением, выполнять быстрые перекладки и буквально выворачиваться из-под атаки там, где более скоростной самолёт уже не успевал повторить манёвр. Копец поднял в воздух две пары. Первую атаку скоростная машина провела сверху. Ведущий «Чаек» заметил её заранее и вместо привычного разворота навстречу резко отвернул, одновременно предупреждая ведомого. Атакующий проскочил мимо, не успев удержать цель в прицеле. Именно этого и требовалось добиться. Но вместо попытки преследовать его ведущий остался внизу.
Вторая атака пошла через несколько минут. На этот раз противник выбрал ведомого. Ведущий увидел это раньше. Ведомый резко сорвал прицеливание скольжением и перекладкой, а атакующий, вынужденный пройти дальше, оказался перед второй «Чайкой». Фотокинопулемёт зафиксировал очередь. На земле Копец показал плёнку.
— Вот для чего вам ведомый. И вот для чего ведущий. Не чтобы красиво лететь рядом. Один заставляет противника промахнуться, второй наказывает его за этот промах.
Кто-то спросил:
— А если он не станет повторно атаковать?
— Значит, вы остались живы. Уже неплохо.
Лётчики засмеялись.
— Я серьёзно. Не каждая схватка должна закончиться сбитым самолётом. Если ваша задача прикрыть аэродром или бомбардировщики, а противник отказался от атаки и ушёл, счимтайте, что свою задачу вы выполнили.
Лучших отдельно учили более сложным вещам. Резкому переходу в набор с последующим почти зависанием и разворотом, элементам «колокола», управляемому скольжению с большим креном, неожиданным перекладкам на предельно малой высоте. Некоторые приёмы выглядели настолько непривычно, что инструкторы первое время сами относились к ним с опаской. Копец не спорил, он показывал. Потом заставлял повторять на высоте и только после десятков удачных выполнений разрешал переносить приём ниже. Однажды молодой лётчик после нескольких успешных тренировок решил, что уже умеет достаточно, и начал выполнять резкую перекладку почти у самой земли. Самолёт вышел из манёвра настолько низко, что колёса едва не коснулись травы. После посадки Копец подошёл к нему.
— Понравилось?
Лётчик уже понял, что сейчас будет.
— Нет, товарищ генерал.
— А мне понравилось. Особенно то место, где я уже начал думать, кому писать похоронку твоей матери.
Лётчик покраснел.
— Виноват.
— Земля ошибок не прощает. Немца иногда можно обмануть. Землю — никогда. Ещё раз увижу самодеятельность на такой высоте — неделю будешь летать пассажиром на У-2 и смотреть, как другие тренируются.
— Есть.
Постепенно вокруг эмблемы «Бойцового кота» складывалась уже не просто группа лучших пилотов. Возникала школа. Те, кто прошёл её первыми, сами становились инструкторами, а Копец всё реже вмешивался в обучение непосредственно. Это радовало его гораздо больше, чем собственные удачные показательные полёты. Система, которая держится на одном человеке, умирает вместе с ним.
Следующую тревогу Копец устроил в самый неудобный момент — ранним утром после ночного снегопада. На этот раз никакого условного противника не было. Имитировали внезапный воздушный налёт. Сирена завыла над аэродромом, когда большая часть людей только закончила завтрак. Копец стоял возле штаба и смотрел на часы. Из казарм посыпались люди. Кто-то бежал к щелям, кто-то к землянкам, технический состав — согласно инструкции — не бросился всем скопом к самолётам, а разделился. Дежурные расчёты остались у машин, остальные уходили в укрытия. Через несколько минут аэродром внешне почти опустел. И тут обнаружилась очередная проблема. У одной из землянок образовалась пробка. Люди лезли через один вход, хотя второй находился с противоположной стороны. После отбоя Копец потребовал повторить всё сначала. Во второй раз получилось лучше, в третий — ещё быстрее.
— Вот теперь похоже, — сказал он. — А то построили убежища и решили, что они сами людей спасут.
Командир БАО ответил:
— Народ ещё не привык.
— Вот поэтому и гоняем. Под бомбами привыкать будет поздно.
Он прошёл к одной из землянок и посмотрел внутрь. Тесно, темно, пахнет свежим деревом и сырой землёй. Никакого комфорта, но если однажды утром над аэродромом появятся немецкие бомбардировщики, десятки людей будут сидеть здесь, а не лежать под осколками возле казарм. Ради этого стоило копать.
К декабрю снег окончательно накрыл аэродромы округа. Землянки возле казарм и технических зон были закончены, штаб получил запасной пункт управления, вокруг складов стояли отдельные ограждения, а проволока по периметру уже никого не удивляла. Не всё получилось. Радиостанций по-прежнему не хватало. Часть поступавших комплектов капризничала, некоторые лётчики относились к радио как к лишней обузе, а механики ругались на дополнительное оборудование. ППД для охраны дали значительно меньше, чем хотелось Копецу. СВТ хватало лучше, но там, где командиры не следили за обучением, начинались жалобы на сложность оружия. После нескольких проверок Копец приказал перестать спорить с жалобщиками и просто сравнивать подразделения между собой.
Если в одном батальоне винтовки работают, а в другом такие же постоянно отказывают, проблема, скорее всего, не в винтовках. Постепенно жалоб стало меньше. Но самым важным изменением были даже не оружие, не проволока и не новые правила радиообмена. Изменилось отношение к подготовке. Учебная тревога больше не означала спектакль, время начала которого знала половина части. Проверяющие старались обмануть проверяемых, «противник» искал слабые места, командиры получали право менять упражнения, если могли объяснить, зачем это делают. Иногда результат получался неприятным. Копец именно этого и хотел. Неприятный результат в декабре сорокового был гораздо дешевле неприятного результата летом сорок первого.
Повестка из Москвы пришла во второй половине декабря. Совещание высшего командного состава Красной армии. Копец прочитал бумагу дважды, хотя ничего неожиданного в ней не было. Командующий ВВС одного из важнейших западных округов вполне естественно должен был присутствовать на таком мероприятии. Гораздо больше его беспокоило другое. До июня оставалось полгода. Полгода казались огромным сроком, если считать днями, и ничтожным, если представлять объём того, что ещё предстояло сделать. Он посмотрел в окно, за стеклом медленно падал снег. Ещё одна зима, последняя мирная зима, а затем ВОЙНА!
Москва