Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах
У высокого золочёного трона, пустовавшего, как свежая, кровоточащая рана в самом сердце державы, застыли белыми изваяниями рынды в своих атласных кафтанах и с серебряными топориками на плечах. Но на этот раз привычная, незыблемая картина была нарушена. Всего одна деталь, один отсутствующий элемент, но он сразу бросался в глаза, внося тревогу в торжественное убранство палаты. Рынд было трое. Пустовало не только место великого князя на троне. Пустовало и место одного из его телохранителей, и эта зияющая прореха в белом атласном строю казалась не менее зловещей, чем пустующий престол.
Едва заметный шёпот ледяной змейкой пополз от одной боярской группы к другой, мгновенно заглушая праздные разговоры. Те, кто пришёл раньше и уже успел оправиться от страха, с мрачным удовлетворением делились новостью с вновь прибывшими, наблюдая, как их лица вытягиваются, а только что расправленные плечи вновь опускаются. Четвёртого рынды, юного Ивана Глинского, не было. И уже не будет. Минувшей ночью его вместе со всей многочисленной роднёй, во главе с самой бабкой государя, могущественной и властной княгиней Анной, взяли под руки и увезли на Воробьёвы горы под домашний арест. Удар по литовской партии, ещё вчера составлявшей один из центров силы, был нанесён не просто сильный — смертельный. Обезглавили. Одним отданным и главное исполненным приказом,.
Поодаль от трона, прислонившись к массивному центральному столпу, расписанному сценами из Ветхого Завета — вот царь Давид играет на гуслях, вот Соломон судит неправедных, — стоял Иван Юрьевич Шигона-Поджогин. В простом тёмном суконном кафтане, без единого украшения, он казался чужим на этом празднике парчи и соболей, скорее похожим на сурового игумена, чем на думного дворянина. Его взгляд, тяжёлый и внимательный, как у сокола, высматривающего добычу, провожал каждого входящего боярина от дверей до его места.
Он видел, как менялись их лица, словно по волшебству. Видел, как уходит животный страх, как расправляются горделиво плечи, как в глазах загорается привычная надменность. Они вновь обретали уверенность, ступая по этим каменным плитам, где каждый камень знал цену их роду. Они здоровались друг с другом неторопливыми поклонами, перешёптывались, сбиваясь в группы по родовитости и давним союзам, уже начиная плести новые интриги. Он видел их облегчение, их возвращение к привычной спеси, к сытому самодовольству. И кривая усмешка сама тронула его губы под густой, тронутой проседью бородой.
— Глупцы, — подумал он, не отрывая взгляда от нарядной, гудящей, как растревоженный улей, толпы. — Думаете, укрылись за стенами? Думаете, всё по-старому, и мальчишка помолится, да всё успокоится? Радуйтесь. Радуйтесь этой минуте покоя. Тому, как тепло и сытно пахнет в вашей золотой клетке. Потому что, как только я зачитаю первое слово государево, на котором вы сегодня крест целовать будете, ваши сытые рожи снова вытянутся. И тот страх, что вы оставили за воротами, покажется вам детской забавой перед тем ледяным ужасом, что скуёт ваши сердца здесь, в этом тепле.
Шигона обвёл взглядом палату, мысленно расставляя фигуры на доске. Вот Шуйские, сгрудившиеся у слюдяного окна, — князь Василий Васильевич Немой, хитрый и осторожный, как старый лис, и его брат Иван, прямой и яростный. Вот Бельские, державшиеся особняком, надменные даже в своём шатком положении, бледные от недавней государевой опалы. А вон там, у центрального расписного столпа, будто изваяния из иного, давно минувшего века, застыли Мстиславские. Обладатели не просто древней, но почти священной в их собственных глазах крови Гедиминовичей, они даже не считали нужным переговариваться с кем-либо из этой «новой», худородной знати. Во главе их стоял сам князь Фёдор Иванович, чьё лицо, пергаментно-бледное и неподвижное, не выражало ничего, кроме холодного, почти нечеловеческого сознания своего превосходства. Они почитали себя ровней самому государю, если не выше, и именно эта гордыня, слепая вера в свою исключительность, делала их самыми предсказуемыми, а значит, и самыми уязвимыми фигурами на доске.
Все здесь. Все в сборе. Мальчишка не оставил им выбора. Ни единой лазейки. Он стравил их с народом так искусно, что теперь любой, кто посмеет возразить ему, кто усомнится в его слове, будет не просто государевым ослушником. Он станет врагом народа. Тем самым «дьяволовым когтем», которого этот самый народ, стоящий за стенами, с наслаждением вырвет и растопчет. А его подворье разнесут по брёвнышку, и челядь развешают на воротах. Гениально и страшно.
Палата гудела всё сильнее. Бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки набились в неё так плотно, что стало душно. Запах немытых, разгорячённых спорами тел, смешанный с ароматами дорогих мехов, парчи, помады для бород и восточных благовоний, ударял в голову, вызывая тошноту. Когда в зале стало не протолкнуться, когда он стал походить на бочку, набитую жирными, скользкими сельдями, когда от жара и духоты поплыли лики святых на стенах и позолота на столпах, Шигона решил, что пора. Он отделился от столпа и твёрдым, неспешным шагом вышел в центр палаты. Каждый его шаг по каменным плитам отдавался гулким эхом в наступавшей тишине.
— Бояре и вы все, государевы люди! — голос его, негромкий, но закалённый в походах и привыкший отдавать команды тысячам, без труда перекрыл гул от шёпота сотен голосов. Он не кричал, но в голосе была сталь, заставившая всех умолкнуть и замереть.
Все разом смолкли и повернули головы к нему. Сотни лиц — удивлённых, недовольных, выжидающих, испуганных — обратились к его одинокой тёмной фигуре, что стояла в самом центре их мира.
— И да будет вам ведомо, — продолжил он, обводя притихшие ряды холодным, не сулящим ничего доброго взором, — что повелением великого князя и государя нашего Ивана Васильевича совет сей объявляю открытым. И не изыдем мы отсель, покуда по всем государевым наказам не будет положено решенья единого, общего. Либо все вы крест целуете на том, что повелит государь, либо… — он сделал долгую, звенящую паузу, давая словам впитаться в самый мозг, в самую душу каждого, — … либо отринете слово его. Но