Переломный год - Роман Смирнов

— И что мы делаем?

— Мы делаем то, что делаем. Берём Никополь, прорываем Двину, получаем радар, строим ПВО. И готовимся к тому, что через полгода-год останемся с Беком один на один.

Молотов снял пенсне снова.

— Один на один — это хуже, чем сейчас. Пока Бек воюет на два фронта, у нас преимущество. Когда Англия выйдет из войны — весь вермахт развернётся на восток.

— Не весь. Ему нужно будет держать оккупационные силы на западе, гарнизоны в Норвегии, флот в Атлантике. Но в основном — да. Через двенадцать-восемнадцать месяцев после падения Англии Бек будет готов к наступлению на востоке. У нас есть эти двенадцать-восемнадцать месяцев. Плюс то, чего у него нет и не будет.

— Что именно?

— Курчатов. Через два месяца он запустит реактор. Цепная реакция. Это научный результат, но за ним стоит оружие. Одна бомба — один город. Не квартал, не завод. Город целиком. Курчатов считает, что от реактора до бомбы — два, максимум три года. Сорок пятый — сорок шестой.

Молотов молчал. Долго — секунд десять.

— У немцев есть аналогичная программа. Гейзенберг.

— Гейзенберг работает семь лет и не запустил реактор. Мы запустим через два месяца. Бек может дать ему больше денег и людей, но Гейзенберг пошёл не по тому пути — тяжёлая вода вместо графита. Это тупик. Он поймёт это через год-полтора, и тогда начнёт сначала. К тому времени у нас будет готовый заряд.

— Рузвельт?

— Рузвельт воюет с Японией. У него нет ни урана, ни программы. Физики есть, но они не собраны. Если Англия падёт, часть английских учёных уедет в Америку, и тогда Рузвельт начнёт. Но он начнёт в сорок четвёртом, а мы начали в сороковом.

Молотов надел пенсне.

— Значит, радар от Криппса — это не помощь Англии.

— Радар от Криппса — это наша ПВО. Англии он не поможет, и мы оба это понимаем. Криппс тоже понимает, но рассчитывает, что обмен информацией перерастёт в военный союз. Не перерастёт. Мы возьмём радар, дадим ракетные данные, и на этом закроем.

— А если Криппс предложит больше? Военное сотрудничество, совместные операции?

— Тогда обсудим. Но инициативы не проявляем. Англия — буфер между нами и Беком. Чем дольше этот буфер стоит, тем больше времени у Курчатова. Помогать Англии выиграть нам не нужно. Нам нужно, чтобы она проигрывала медленно.

Молотов встал. Прошёл к двери. Остановился.

— Иосиф Виссарионович. Если в сорок пятом у нас будет это оружие и мы его применим — Бек предложит мир в тот же день.

— В тот же день.

— И мир этот будет на наших условиях.

— На наших.

— А если не применим?

— Применим.

Молотов вышел.

Волков остался один. Блокнот лежал открытым. Пять пунктов, пять направлений, и все сходились к одной дате. Он взял карандаш и дописал рядом с «1945» одно слово: «Успеть.»

Состав встал на станции Синельниково двадцатого февраля в шесть утра, на запасной путь номер четыре, после того как из Москвы шёл одиннадцать суток с тремя крупными задержками — под Бологое, под Калугой, под Конотопом, — и тремя десятками мелких, которые в журнал начальник эшелона уже не записывал, потому что записывать каждую означало бы превратить журнал в перечень мест, где состав не двигался. Паровоз серии «Эм», с заклёпанной заплатой на котле, остановился у водяной колонки, и водогрейщик, заспанный, в ватнике поверх формы, потянул рычаг, и вода пошла в тендер с тем же звуком, с каким она шла все восемьсот сорок две предыдущие станции в его жизни. Капитан Джугашвили стоял в тамбуре первого классного вагона — единственного классного, остальные восемь были теплушки и семь — открытые платформы с накрытыми брезентом орудиями, — и смотрел, как над станцией поднимается рассвет, не розовый, а сероватый, с прозеленью, какой бывает в феврале в степи, когда солнце ещё не пробило слой высокой облачности и весь свет идёт рассеянным, без направлений.

Степь начиналась сразу за станционным забором. Не сосны, не ели, не подлесок, не лиственный кустарник — степь: ровная плоскость, до горизонта на тридцать километров в любую сторону, с поправкой на лёгкое движение земли, которое в этой части Запорожской области называли «балкой», и которое было не оврагом и не холмом, а ровно той впадиной, в которую вода скатывалась с двух противоположных сторон. На земле лежал снег — корка, не покров, — и под коркой была видна жёлто-чёрная земля, не мёрзлая до конца, потому что в Запорожье в феврале сорок третьего стояло плюс два днём и минус четыре ночью, и эта арифметика, тёплая для русского марта, обещала ровно то, что обещала: распутицу через две недели, может три, может четыре.

Яков сошёл на платформу. Сапоги у него были хромовые, тёплые портянки, и шинель армейская, та же, в которой он приехал к отцу второго января, только за полтора месяца она успела покрыться сальностью у воротника, которую перед отправкой воронежская баня не вывела до конца. На рукаве, у локтя, было пятно — мазут, поставленный в Москве на пересадке, на платформе Курского вокзала, когда он перехватывал из чужого вагона свой чемодан, прислонённый к мазутному ящику. Пятно сходить отказывалось, и Яков о нём забыл, хотя оно было первое, что замечали все, кто его приветствовал.

Старший лейтенант Соколов, начштаба дивизиона, спустился следом, на ходу приматывая белой ниткой очки, у которых снова отошла перемычка. Купить новые в Карелии было негде, а в Москве на пересадке не успел.

— Капитан. Разгрузка по плану?

— По плану. Четыре часа на платформы, два на теплушки. К двенадцати свернуть на колею пятую. К двадцати четырём всё в полевом парке у западного выхода.

— Я уже распорядился. Третья батарея заступила в разгрузку первой — Кириллов первый.

— Хорошо.

Соколов кивнул и пошёл вдоль состава. Под брезентом на пятой платформе угадывался ствол гаубицы М-30, и Яков знал каждую из своих двенадцати штук поимённо, по заводскому номеру, по особенностям отката, по тому, как ходит затвор в холода. Дивизион получил их в Петрозаводске в первой декаде февраля — выкатили со склада, передали комплектно, с боезапасом на три боя. На второй день после получения дивизион уже грузили в эшелон.

Из теплушек выходили медленно — одиннадцать суток в одном вагоне приучили людей к движению боком, по плечам, и на твёрдой земле ноги слушались хуже, чем в качающемся составе. Третья батарея — её Яков знал лучше, потому что командир, лейтенант Кириллов, был у