Времена не выбирают - Игорь Черемис

Я качнул плечами.

— Завтра, скорее всего, — сказал я. — Других дел у меня тут нет, формально я в отпуске, так что посмотрю местные достопримечательности, а потом поездом отправлюсь домой.

— Понимаю. Но будет лучше, если ты уедешь прямо сегодня, — в голосе Семичастного послышались железные нотки, напомнившие мне, что он не просто так несколько лет был наследником Железного Феликса. — Я распоряжусь насчет билетов, а Трофим подвезет тебя на вокзал. Думаю, успеешь на полуночный скорый, и утром уже будешь в Москве.

— Буду очень признателен, если поможете, — выдавил я.

Мне не очень понравилось это выпроваживание — а именно этим и являлась помощь Семичастного, — но и отказываться было глупо. К тому же мне уже не хотелось ехать к Саве и проситься к нему на постой, а шансов получить номер в гостинице без поддержки со стороны Совмина или КГБ практически не было.

И уже на вокзале я всё же спросил Чепака, который вышел меня проводить — что случилось. Но тот лишь пожал плечами.

— Не бери в голову, вряд ли это из-за тебя, — легко ответил он. — Если не хочешь уезжать — скажи, устрою у себя, а завтра сам разберешься. Но я бы советовал ехать сейчас.

Я мысленно усмехнулся. От этого диверсанта прямого ответа не дождаться. Но ехать, видимо, было надо, и ехать именно сегодня.

Скорый отъезд из Киева имел и положительные стороны. Переезд в старую квартиру Татьяны мы запланировали на субботу — должна была приехать машина из нашего хозяйственного управления, обещал помочь и тесть на своем автомобиле, да и Макс сказал, что на него можно рассчитывать. Собираться я хотел в пятницу, но и дополнительный день лишним не был, тем более что в условиях развитого социализма даже простые вещи иногда отнимали уйму времени.

Например, мне пришлось обежать сразу три почтовых отделения, чтобы собрать необходимое количество коробок. В одном не продавали больше двух в одни руки, а во втором вовсе не было нужного размера, и только в последнем, уже в другом районе, мне спокойно отпустили столько, сколько я запросил. Выяснять, почему именно так, и козырять своей корочкой я не стал — не та ситуация, и конфликты мне сейчас были нужны меньше всего.

И весь день я думал о Питовранове. Семичастный и Чепак почему-то были уверены, что мои проблемы — дело рук этого отставного генерала, а я не мог им возразить, поскольку ничего про этого генерала не знал. Конечно, Семичастный пунктиром наметил его героическую биографию — кого попало на Первое Главное управление не ставят, — но всё остальное скрывалось в тумане войны. Ещё и Бобков, как оказалось, где-то рядом стоит и, наверное, смотрит, как его подчиненный справляется с внештатными ситуациями. Или не стоит и не смотрит, поскольку давно потерял связь со своим бывшим начальником, и тот не ставит его в известность о своих темных делишках.

Правда, меня немного успокаивало то, что Чепак уже при прощании честно ответил на мой вопрос — стоит ли ждать силовых акций по отношению ко мне или к моей семье. Ответ оказался отрицательным — ничего подобного никто и никогда в Комитете не делал, да и в НКВД при Сталине такое не практиковалось. Семьями «гребли», если эти семьи походили на то, что в уголовном кодексе называлось «контрреволюционной организацией»; жены и дети обычно шли довеском, их никто не сажал, а, как правило, отправляли в ссылку или в детские дома.

Мой подопечный Петр Якир после расстрела отца как раз уехал с матерью в ссылку в Астрахань, а свой первый срок получил уже там; я читал материалы того дела, но они были очень и очень расплывчатыми, и я так и не смог догадаться, что тогдашние следователи понимали под «организацией конной банды». Самого Якира я не спрашивал — он лицо заинтересованное, всё равно бы начал себя выгораживать. Ему, кстати, тогда было 14 лет, так что сидел он на малолетке, а после освобождения его даже призвали в армию — то есть никаких прав не лишили. Но судимость делала своё дело — новый арест, уже по взрослой статье, «разглашение государственной тайны», и отсидка до середины пятидесятых, когда таких, как он, начали массово освобождать.

Так что теперь я мог быть спокоен за Татьяну и за дочь — с определенными оговорками, конечно. Но вероятность того, что наши внутренние игры не заденут семью, были высокими. На всякий случай я перевел все свои сбережения на сберкнижки, которые были «на предъявителя» — если бы со мной что-то случилось, Татьяна смогла бы воспользоваться ими сразу, а не ждать, когда можно будет вступить в наследство.

Да, на свою смерть я тоже закладывался. И пусть брежневский «застой» считался травоядным временем, но стреляли и сейчас, причем достаточно активно, поднимали головы доморощенные террористы из национальных меньшинств, да и обычные преступники никуда не делись. Так что замаскировать убийство действующего сотрудника КГБ под обычное ограбление было возможно; милиционеры со «Ждановской» в 1980-м просто оказались слишком тупыми для того, чтобы даже подумать о такой возможности.

Но все эти мысли и переживания не мешали мне собирать вещи — и пятницу мы встретили в разгромленной квартире, заставленной коробками, узлами и свертками. Оставалось несколько мелочей, а также гитары, которые я оставил напоследок. И утро я начал с музыкальных инструментов. Я как раз примеривался к «торнаде», когда зазвонил телефон. Из большой комнаты донесся недовольный хнык Анастасии Викторовны, и я уже по приобретенной за эти месяцы привычке одним прыжком оказался в коридоре и схватил трубку.

— Алло, Орехов слушает.

— Добрый день, Виктор, — раздался голос Бобкова. — Я помню, что отпустил тебя… ты ещё не переехал?

Вопрос был странный, он должен был точно знать, на какой день я заказывал машину, поскольку сам подписывал мою заявку, а потом сам же договаривался с начальником ХОЗУ.

— Нет, Филипп Денисович, — спокойно ответил я. — В субботу собирались, как раз машина приедет. Вещи заканчиваю собирать, во всей квартире только кровать осталась и вот телефон на полке в прихожей.

Про гитары я решил не упоминать.

— Да, я помню,