Сергей Шхиян - Волчья сыть

В нескольких шагах от входа лежал убитый урядник. Аля вскрикнула и прижалась ко мне. Мы обошли его стороной и продвинулись внутрь, привыкая к полумраку. У стены валялось нечто бесформенное, какие-то кровавые лохмотья и, как говорят криминалисты, фрагменты человеческого тела.

Але стало плохо, и я уговорил ее уйти. Она зажала рот ладонью и опрометью выбежала наружу. Тюремщик поднял с земли кусок материи. Это был кружевной подол женского платья.

Судя по перепачканным тряпкам, это были останки Аграфены Михайловны. Больше в помещении никого не было. Иван Иванович бесследно исчез.

От смрада и страшного вида растерзанной человеческой плоти мне сделалось дурно. Я с трудом выбрался на свежий воздух. Иван с тюремщиком еще некоторое время оставались в каземате — осматривали камеры, но так никого больше не обнаружили.

— Ты вчера отпирал двери? — спросил я стражника.

— Никак, нет, ваше благородие, ни синь порох. Близко не подходил.

— Тогда кто мог выпустить Вошина?

— Никто-с его не выпускали. Ключ у меня при себe на теле, другого нет.

— Тогда куда он мог подеваться, и кто туда волка посадил?

— Не могу знать, ваше благородие.

Тюремщик был напуган и расстроен. В доказательство своей невиновности он показывал здоровенный ключ, висевший на цепочке у его пояса.

— Как же оное может быть? Не отпирал я дверей и никого не пущал. Окромя того, и дверь цела. Ох, пропала моя головушка, запорют меня барин. Ни за что жисти лишусь, — причитал старый солдат.

Он затравленно озирался и умильно заглядывал нам в глаза, ища сочувствия. Я выразительно посмотрел на Алю. Она отрицательно покачала головой. Похоже, что старик действительно был ни при чем.

— Не трясись, старик, — ободрил его Иван, — твоей вины в этом деле нет. Барин за тебя заступится.

В подтверждение я кивнул и почувствовал режущую боль.

— Погодите, братцы, — сказал я, — что-то у меня с плечом. Как бы не вывих. Мочи нет, как больно.

Иван и Аля засуетились и помогли мне снять сюртук и рубаху. Я не мог даже пошевелить рукой.

— Это ничего, ваше благородие, — успокоил меня Иван, осмотрев плечо, — дело пустое.

Неожиданно он рванул за руку. Я взвыл от боли и тут же почувствовал облегчение.

— Ты бы хоть предупредил! — вместо благодарности набросился я на него. — Кто так делает!

Иван ухмыльнулся:

— Кабы предупредил, ты бы спутался, а так что, дело обычное.

Когда у меня высохла испарина на лбу, и спутники помогли надеть рубаху, Аля совершенно не к месту сказала:

— А ведь это он тебя, Алеша, хотел загрызть.

— Почему именно меня? Кто подвернулся бы, того и загрыз.

Аля покачала головой.

— Он тебя больше всех ненавидел.

— Что за глупости. Зверь — он и есть зверь. Он ненавидеть не может, — начал объяснять я, — у него рефлексы.

Меня перебил Иван:

— Понял я, — ударил он себя по коленям. — Оборотень, как пить дать, оборотень!

— В каком это смысле? — не понял я. — Что значит, оборотень?

— То и значит, что давешний барин в зверя обернулся.

«Ни хрена себе Голливуд с Джеком Николсоном в главной роли!» — подумал я и усомнился:

— Неужели и такое бывает?

— Бывает, — неохотно подтвердил Иван. — Хотя и редко.

Между тем, мертвого зверя дворовые тащили под барское окно. Про убитых людей никто и не вспомнил. Я подозвал Кузьму Платоновича и попросил распорядиться прибрать погибших. Он согласно покивал седенькой головкой, пообещал все исполнить и поспешил под прекрасные хозяйские очи выслуживать себе должность.

Смотреть на мертвого волка мне не хотелось. Век бы мне ничего подобного не видеть. Никогда еще чувство обреченности не было у меня так сильно, как в те мгновения, когда мы со зверем смотрели друг другу в глаза.

Гипотеза Ивана о том, что волк — оборотень, была логична. Она связывала все нестыковки от таинственного исчезновения Вошина до появления зверя в надежно закрытой тюрьме. Непонятным оставалось только убийство его сообщницы. Впрочем, что я знаю о психологии этих существ?

Смущало количество ненормальных, с точки зрения здравого смысла, проявлений «природных аномалий». Мне случалось слышать полуфантастические рассказы о подобных метаморфозах, но, как правило, от людей, в психической нормальности которых я слегка сомневался.

Теперь же мне самому довелось столкнуться с совершенно необычным видом живого существа, о существовании которого не имелось никакой научно проверенной информации.

Получалось, что я начал реально жить в сказочном мире, однако, сомнений по поводу своей собственной психической «адекватности» у меня не возникло. Все окружающее было буднично, нормально и «мальчики кровавые в глазах» у меня не плясали.

Немного успокаивали размышления о выборочности нашего восприятия. У Жванецкого есть рассказ на эту тему: «Я болею, все болеют. Я умираю, все умирают»

Попав в искривленное время и нарушив какие-то неведомые мне законы, я сам превратился в аномалию. Возможно, этим и объясняются странные знакомства и необычайные события, в которых я время от времени против своей воли участвую.

Правда, возможно и другое объяснение: я стал присматриваться к людям с других сторон, чем раньше, и начал замечать те их поступки и качества, на которые раньше просто не обратил бы внимания. Потому-то никто из моих знакомых и не заводил разговор о том, что он живет уже пятьсот лет или умеет превращаться в паука. Еще несколько месяцев назад, услышь я такие откровения, я бы просто стал избегать этого человека, как ненормального.

Теперь все изменилось, и я сам стал более, чем фантастической фигурой. Как и освобожденный вчера узник, за которого ратовал Иван…

— Как твой знакомец? — спросил я его.

— Отходит, — кратко ответил Иван, отводя в сторону глаза.

— Что же ты мне не сказал?

— Чего там говорить. Коли любопытно, пойди да взгляни.

— Где он?

— Со мной.

— А тебя, кстати, где разместили? — спросил я, испытав укоры совести, за то, что вчера совершенно забыл про него.

— В конюшне, при лошадях. Где же еще.

— А наш найденыш?

— Я же сказал, что со мной, в конюшне, где ему еще быть.

— Пойдем, посмотрим, может быть, я смогу ему помочь.

— Не надо никому помогать. Ежели судьба ему помереть, то и так помрет, а нет, и без тебя оклемается.

— Может быть ты, Иван, кончишь темнить? — рассердился я. — Что за манера наводить тень на плетень.

— Охота, так пойдем, — недовольно ответил он, пожимая плечами. — За показ денег не просят.

Мы отправились на конюшню. Трегубовских лошадей содержали в просторных стойлах в отменной чистоте. Мы прошли в закуток, отгороженный от основного помещения перегородкой, вероятно, подсобное помещение для конюхов.