Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Открыто, — сказал я и сел.

Дверь отъехала. В проеме стоял молодой Оболенский, белый как мел. Рядом с ним, привалившись к косяку, армейский офицер. Я его видел несколько раз, здоровался, но фамилии не помню… а, Громов, точно. Лицо серое, потное, перекошенное, хотя держался он прямо. На плечи накинута шинель. Раненый, что ли? За их спинами в коридоре маячили еще двое, тоже армейские. От них несло коньяком, но глаза были не пьяные, а как у людей, которые только что протрезвели от хорошего испуга.

— Вадим Александрович, — выговорил Оболенский. — Простите бога ради. Можно к вам? Дело врачебное. Очень срочное. Только, пожалуйста, никому, очень прошу.

Врачебное и срочное. И никому чтоб. Шинель внакидку, бледная компания в коридоре, коньячный дух. Ну-ну.

— Входите, — сказал я.

Раненый шагнул в купе, Оболенский за ним. Двое из коридора сунулись было следом, я остановил их.

— А вы пока там постойте. Тесно.

Офицер сел на диван и поморщился. Оболенский помог ему стянуть шинель с плеч. Под шинелью был расстегнутый китель, под кителем сорочка, и по левому плечу, от ключицы вниз, ткань набухла красным. Кровь шла, не останавливалась. Под ткань кто-то затолкал платок, и он промок насквозь. Сзади, около плеча, та же картина — кровь и пропитанный ей платок.

Все ясно.

Дуэль. Стрелялись, потом поняли, что натворили. Наверное, Оболенский стрелял. Интересно, какая причина. Честь прекрасной дамы или офицерский аналог «ты меня уважаешь»? Ладно, сейчас не до разбирательств.

— Снимайте китель, — сказал я. — Через здоровую руку сперва, осторожно. Будем выяснять, что делать.

Пока он, шипя, вылезал из рукава, я зажег спиртовку, сходил за водой и поставил кипятить иглу с иглодержателем и зажим. Потом взял лампу повернул раненого к свету и осмотрел плечо.

Спереди, на два пальца кнаружи от подключичной ямки, в мясистой верхушке плеча, сидела маленькая дырочка. Входное. Следов пороха нет. Стало быть, не в упор. Я поглядел сзади. Там было выходное. с вывернутым кверху лоскутком кожи, и кровило оно бодро. Пуля прошла насквозь, мякотью, кость не задело. Повезло. Чуть-чуть в сторону, к подключичной ямке, и зашивать было бы уже нечего, разве что отпевать, но это уже не по моей компетенции.

Я приложил ухо к груди: дыхание слева шло ровно, без сипа и провала. Кровью он не кашлял. На запястье пульс бился уверенно, пальцы слушались. Значит, сосуды и нервный пучок пуля, похоже, миновала.

— Кость, похоже, цела, — сказал я, прощупав. Без рентгена клясться не стану, но хруста нет, деформации нет.

Он дернулся, но молчал.

— Рукой пошевелить можете?

— Могу, — процедил офицер. — Только болит, спасу нет.

— Болеть будет. Радуйтесь, что пуля вышла, искать ее в вас не придется. Но надо зашивать, сами понимаете.

— Доктор, — сказал Громов. — Помогите, Христом-богом. И чтоб ни одна душа. Сами понимаете, выйдет наружу, всем будет плохо.

Я перевел глаза на Оболенского. Тот стоял пунцовый и смотрел в пол. Все окончательно ясно. Где-то тут, в лесочке за путями, покуда поезд стоит. Прелестно. До чего же содержательно мы коротаем дорогу.

— Кто в кого и из-за чего стрелял, я знать не хочу, — сказал я. — Не мое это дело.

Я выпроводил за дверь Оболенского, попросив увести остальных на улицу, чтоб не стояли около купе, не привлекали внимание.

Закрыв дверь, я достал из вещей железную коробку, откинул крышку. Все свое, проверенное, уложенное еще в Петербурге, до последней иглы. Шелк и кетгут в запаянных стеклянных трубочках, корнцанг, пинцет, ножницы с тупыми концами. Отдельно склянка с раствором кокаина и шприц в бархатном гнезде. Вода на спиртовке закипела, я облил спиртом и кинул в кипяток пинцет, ножницы, корнцанг и иглу. Пусть поварятся минуты три.

— Звать вас как? — спросил я, набирая в шприц. — А то неловко выходит. Зашиваю человека, а как зовут, не знаю. То есть вроде помню фамилию, но неудобно будет, если ошибусь.

— Громов, — сказал он. — Штабс-капитан. Андрей Ильич.

— Дмитриев, Вадим Александрович. Будем знакомы. Сейчас обколю кругом, потерпите. Несколько уколов, не больше. Потом перестанете чувствовать.

Я обколол выходное по кругу, четырьмя вколами, потом так же со входным. Громов даже не морщился на уколы, сидел смирно. Я дал кокаину минут пять подействовать, потом тронул иглой край раны.

— Чувствуете?

— Тычете чем-то. Боли нет.

— Вот и славно.

Спиртом я обмыл оба отверстия, после залил перекисью. Из выходного пошла розовая пена, зашипела. Промыл раз, другой, третий, пока пена не пошла светлая. Я вытащил пинцетом ниточки от ткани, что затащило туда пулей. Лоскуток вывернутой кожи на выходном уже, что называется, не жилец. Я подхватил его пинцетом и срезал. Сочилась маленькая артериола; я взял ее зажимом и перевязал кетгутом.

На дне раны стало видно: чисто, мякоть, без осколков кости и без обрывков. Хорошо. Пуля прошла насквозь и тканей с собой много не утащила.

Громов покосился на залитый перекисью лоскут марли, на зажим в моих руках, и отвернулся к окну. Бледность держалась, но в обморок он явно не собирался.

— Воевали, я слышал, — сказал я, продевая нить. — В Китае.

— Случалось. И там, и после. Раны видал всякие. Но самого пули стороной обходили. А вот теперь… Непривычно.

— Привыкать не советую.

Дальше швы. Зашивать огнестрел наглухо нельзя, под глухим швом, без воздуха, в тепле и крови, заведется гниль, и тогда придется кромсать все плечо. Я свел края выходного двумя ситуационными швами, неплотно, так, чтоб рана сошлась, но осталась щель для оттока. В щель заложил узкую полоску марли с йодоформом. Входное было маленькое и чистое, его я трогать не стал, прикрыл повязкой. Сверху наложил бинт на все плечо, через подмышку, восьмеркой, чтоб держало крепко и не сползало при движении.

Громов следил за моими руками и помалкивал. Только раз, когда я затягивал узел, втянул воздух сквозь зубы.

— Не больно ведь? — спросил я.

— Не больно.

— Кокаин. Готово почти.

Я затянул последний узел, обрезал концы. Громов выдохнул, обмяк немного на диване, и видно стало, как голова у него проясняется.

— Глупо вышло, доктор, — сказал он, разглядывая забинтованное плечо. — Ей-богу, глупо. Хотели мальчишку попугать, шутки ради, и только. Стоит на перроне, шинелька с иголочки, сабельку дедову везет на японца. Ну и зацепили словом, для смеху.