Атомщик. 1939 - Антон Дмитриевич Емельянов
— Ваш прототип.
— Да, когда мы его построим, он и станет тем самым доказательством, после которого мы сможем замахнуться на следующий шаг. Станцию, что одна сможет снабжать целый город. Бомбу, что одним фактом своего существования сможет остановить войну. Знаете, вы спросили меня, можно ли доверить эту силу нам, так вот я отвечу… Не знаю, как нам, а вот врагам я ее точно доверять не хочу. Они ее точно взорвут.
Иоффе промолчал, а вот шиза нет.
— Ты же знаешь… — сказала она почти шепотом. — Даже Союзу, чтобы в бомбу поверили, придется ее использовать.
— Не обязательно по городам, не обязательно по двум сразу. Я бы не исключал варианта, что хватит и полигона.
— Ты сам веришь в это?
Иоффе вздохнул чуть громче.
— И что дальше? Просто строить и верить?
— Я — да, именно это и буду делать. А вот вы, Абрам Федорович, могли бы сделать чуть больше даже сейчас, — неожиданно в голову пришла удачная идея. — Как вы смотрите на то, что взять на себя сбор умных людей и проработку атомной этики. Знаете, как с роботами?
— Что с роботами? — сбился с мысли Иоффе.
А я неожиданно осознал, что до первой книги Айзека Азимова с его знаменитыми законами робототехники еще три года.
— Ну, обсуждение, что ждет нас всех, если роботы будут развиваться и становиться все умнее, догоняя в этом плане человека, — немного схитрил я. — Тогда в каждого из них на основе ядра личности должны внедряться три закона. Первый: не причинять вред человеку, действием или бездействием. Второй: выполнять приказы, если это не противоречит первому пункту. Третий: защищать себя, если это не противоречит первому и второму пунктам.
— Как интересно и стройно, — восхитился Иоффе.
— А еще обсуждают нулевой закон, который, возможно, должен стоять выше всех этих трех.
— И что же там будет? Хотя, учитывая логику, позвольте догадаться. Не причинять вред человечеству, своим действием или бездействием.
— Верно.
— Но в чем же тут сомнения? Звучит очень разумно.
— А здесь уже конфликт уровня, а может ли робот решать вопрос про человечество. И если может, то что будет, если ему придет в голову, что, например, людям не нужна свобода, или что для развития нас как вида нужно уничтожить половину цивилизации?
— Отправим этого робота в утиль. Сбои бывают, это нормально.
— А если таких роботов будут миллионы, если они будут вовлечены во всю жизнь человечества, если все производства, армии, продукты питания будут зависеть от них? И что, если сбой будет массовым? Или того хуже, они окажутся правы?
— Звучит неприятно…
— И это только аналогия. Только первые подводные камни, что вам придется проработать только не про гипотетических роботов, а про реальный атом, — я внимательно посмотрел на Иоффе. Идея, которая родилась как спонтанный способ удержать ускользающего из моих рук профессора, начала казаться чем дальше, тем более важной.
— Что ж, я подумаю над этим, — Иоффе кивнул, и в его взгляде больше не было страха. Только новый вызов. — А нам с вами тогда останется обсудить не глобальные, а практические результаты недавнего выступления.
— Что-то еще осталось?
— А вы не поняли? — теперь Иоффе начал распаляться. — Свинец! У нас же весь Радиевый полагается именно на его защиту, а ваша крыса доказала, что он совершенно не защищает от излучения. У нас же сотни человек, выходит, медленно убивают себя!
— Фух, профессор, все не так страшно. Они же работают с рентгеном, гамма-лучи, и их свинец на самом деле прекрасно тормозит. Нейтроны — нет, но сколько в Радиевом именно источников нейтронов? Плюс излучение обратно пропорционально квадрату расстояния. Ситуация совсем не критическая. По крайней мере, там.
— В отличие от того, что строите вы.
— И именно поэтому Георгий Флеров уже два дня как взялся за развитие систем защиты и безопасности. Как только у нас будут готовые решения, он будет ими с вами делиться, но… — я сжал кулаки. — Опять же до запуска реактора я не уверен, что кто-то станет нас слушать.
— Например?
— Например, сегодня мы спрятали в ящики и закопаем все железки, что были в зоне действия излучателя. Почему? Потому что активированные материалы сами начинают излучать, а мелкая пыль, попадая в легкие вместе с воздухом, травит нас изнутри.
— Вы, кстати, не рассказали про этот эффект военным? — заметил Иоффе.
— Еще узнают, куда деваться. Но я бы хотел удержать этого джина в бутылке гораздо дольше. Представьте убийство человека, которому просто подложили зараженную вилку. Или снаряды, которые не просто убивают всех, в кого попали, но и отправляют землю в зоне поражения. Причем для многих материалов период полураспада может затянуться на десятки, сотни, даже тысячи лет. Представьте, что поля сражений хотя бы за последний век стало бы нельзя использовать для жизни…
— Вы правы, а я все больше понимаю важность своей задачи, — Иоффе задумчиво закусил губу. — И вы правы в том, что ту же «Светлану» или Кировский нам не подвинуть. На первой нас не станут слушать, а на втором у товарища Зальцмана просто не хватит ресурсов, чтобы что-то исправить. Но хотя бы у себя в ЛФТИ и Радиевом мы можем начать. Скажите Флерову, чтобы использовал свои наработки не только для прототипа, но не стеснялся вводить новые правила и у нас. Я поддержу.
— Спасибо, — мой голос неожиданно дрогнул.
Хорошая игра в благодарного студента, которая еще больше свяжет нас с Иоффе.
— Вот только ты не играешь, — заметила шиза.
— Думаешь, я не мог сдержаться?
— Мог, не мог… Мы же про то, что ты чувствовал, и ты на самом деле благодарен. Очень удивлен и очень рад, что даже без доказательств есть люди, готовые сорваться с места и начать менять мир вокруг себя. Просто чтобы тот стал лучше.
— Ты решила меня поддержать? Что-то сдохло?
— Нет, но я тоже… Удивлена. Возможно, у этого мира на самом деле еще есть шанс.
В институте мы уже хотели было разойтись, когда вспомнили, что нас еще ждут первые партии графита, на основании которых мы будем готовить техзадание для «Светланы». И чем раньше, тем лучше. После волнения на бывшей Дворцовой и не менее важного разговора в машине, резкий уличный ветер пробирал до костей. А ведь уже весна, наступило первое марта. Столько уже сделано, и как будто ничего особо не