Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин
Он затянулся, и в этот раз рука не дрогнула. Глаза его горели фанатичным огнем, и куда только подевалась опасливая забитость? Он выпрямился, сидел ровный, словно выверенный по линейке.
— Вы, наверное, думаете, что мы звери? Что расстреливаем ваших крестьян просто так? Нет. Но это не жестокость, а обычная гигиена. Вы понимаете? Это ги-ги-е-на! Германия — здоровый, сильный молодой организм. А вы — гниющая рана на теле Европы. Большевики, славяне, евреи — всё это зараза. Вы считайте нас убийцами? Глупцы! Мы не убиваем. Мы дезинфицируем и мы выжигаем!
Он откинулся на стуле, и на губах его заиграла улыбка. Она была не злой и не безумной. Спокойная, как у врача, объясняющего пациенту необходимость ампутации.
— Вы удивительный человек, герр Кочубей, наверное, коммунист. Признаюсь вам, я поражен, каких высот смогли достичь ваши ученые, создав ваши удивительные железные доспехи! Вы убили моих солдат, вы взяли нас в плен. Но вы не понимаете главного. Это все пыль. Вам не помогут ни достижения науки, ни ваш красный император, ни ваши полчища недочеловеков. Великая Германия растопчет вас, как муравьев! Мы не просто армия. Мы — партия. И партия — не бюрократический гомункул, как у вас. Партия, это воля. Воля фюрера, ставшая плотью. Каждый член НСДАП, не просто человек, а клетка единого организма. Мы думаем не о себе. Мы думаем о тысячелетиях. О тысячелетнем рейхе!
Он снова затянулся.
Я молчал, глядя на него. На горящие глаза, на резкие жесты рук. На вылетающие изо рта капельки слюны.
— Вы говорите о победе, — сказал я тихо. — А как вы её себе представляете? Что будет с нами, когда вы победите?
— Когда мы победим… Не если, запомните это, герр Кочубей, а когда! Здесь все поменяется. Москва падёт в конце лета, Ленинград — осенью. Ваша армия — толпа с винтовками. Ваши генералы — мясники, которые гонят солдат на пулемёты. Мы видели, как вы воевали в Финляндии, сколько положили там! На что вы надеетесь, герр Кочубей?
Он наклонился вперёд, и глаза его сузились.
— А к следующему году вас не будет! Вас и не должно было быть. Ваши города станут нашими городами. На ваши земли придут немецкие колонисты. Ваши женщины станут прислугой. Ваши мужчины станут рабами. Те, кто выживут. А выживут немногие. Те, кто нам пригодятся.
Он снова затянулся и стряхнул пепел на пол.
— И знаете, что самое смешное? Мы делаем вам одолжение. Мы даём вам шанс. Шанс стать частью великого будущего. Не в качестве русских — русских больше не будет. А в качестве слуг. Слуг Рейха. Многие уже поняли. Многие уже служат. Скоро поймёте и вы. Все поймут.
Он докурил и погасил окурок о край стола.
— Дайте мне ещё одну сигарету. И, если можно, воды. Я рассказал вам всё, что вы хотели. Больше мне нечего добавить.
Я встал, подошел и сломал ему шею. Добавленный в сигареты наркотик для допроса пленных отлично умел развязывать языки.
Склонившись над корытом во дворе клуба, я долго тер руки темным дегтярным мылом. Сидящие тут же ополченцы во все глаза на меня глазели, негромко перешептываясь. Слух о том, что я убил пленного офицера, распространился со скоростью лесного пожара.
Так вот значит как. Недочеловеки. Фюрер. Партия.
Желание пойти и разорвать всех остальных пленных голыми руками медленно поднималось из моего нутра. Черная беспросветная пелена гнева пожирала, выжигая дотла…
И вдруг все исчезло, скрылось под тонким, но не пробиваемый покрывалом пси-блокады. Захотелось завыть.
О, Лада-матери помоги чаду своему!
Я бросил чертово мыло и пошел, куда глаза глядят, раздираемый невозможностью оплакать тех, кого погубили такие вот твари…
В небе снова послышался гул моторов.
Лес принял меня в свои объятия, подобно рукам матери. Я сам не понял, как оказался за околицей. Небольшая березовая роща угнездилась между полей Беловодья и полями Белогоровки. Мысли блуждали где-то далеко. Вспомнилась мама, товарищи по полку. И хотя память услужливо показывала их образы, они казались далекими, смазанными. Их место быстро заняли лица Семена, Евграфа, деда Лександра, Глеба, Кононенкова… Лиды… Они были живыми, близкими, но на них лежала тень.
Сколько еще подобных обер-лейтенанту топчут эту землю? Я не мог поверить, что они все такие. Как получилось, что они подцепили такую заразу?
Вдалеке снова загрохотала канонада.
Ответа на мое послание я так и не получил. Дошел ли Кулик? Сумел ли донести до советских командиров всю его важность? Или бумагу с ним выкинули в мусорный ящик?
Ждать. Что может быть хуже?
Я вернулся в деревню к полудню. Было такое ощущение, что каждый встречный уже знал о произошедшем. Но я не увидел ни одного укоризненного взгляда…
Ну, почти не одного.
— Ратибор Велеславыч!
Обернувшись, я увидел деда Лександра.
— Привет тебе, Ратибор Велеславыч!
Я улыбнулся и тоже поприветствовал старика. Но он был серьезен.
— Большой ты на себя грех взял… Много жизней отнял, что Богом было дадено! — сказал он, кладя руку мне на предплечье. — Нет же ж у нас боле храма… пойду в Белогоровский, помолюсь за тебя, за спасение души твоей и за души тех, кто принял смерть от рук твоих.
Улыбка медленно сползла с моего лица. Старик потрепал меня по руке и пошел. Маленький, сухенький.
Что за странное верование?
«Помолиться за души тех, кто принял смерть от рук твоих?» За души таких, как Клоссе? Да и есть ли у таких душа? Зачем жалеть таких зверей? Руссийский бог Перун говорит мне — убей врага в мою славу! Что же говорит местным христианский бог? Пожалей врагов?
Непонятно мне это.
В штабе ополчения меня ждал Кононенков. Я поздоровался с Иваном Ивановичем, но попросил пока обождать. Пред любыми разговорами требовалось пообщаться с Бартом. Мне нужна была информация. Я неимоверно устал от информационного голода. Устал тыркаться слепым котенком.
Залез в скаф и подключился по нейроинтерфейску к базам данных инфосистемы.
И пропал.
За несколько часов Барт не только перехватил и расшифровал кучу немецкий и советских радиосообщений, но и прослушал эфир двух основных советских радиостанций: Московской и Имени Коминтерна. И подготовил краткую выжимку.
Я прочитал вначале выжимку, а потом погрузился в, так называемый, первичный материал. Короче, стал слушать