Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

* * *

Небольшой оффтоп

Обход я делал в третьем часу ночи, уже плохо соображая, какой это обход по счету и какая по счету ночь. В тифозной землянке стоял спертый, тяжелый воздух. Три десятка человек дышали, стонали, бормотали в бреду, и все это сливалось в один сплошной звук. За эти недели я притерпелся к нему, как к шуму дождя. Щупал лбы, считал пульс, и половину делал уже автоматически.

От дальней стены раздался крик.

Короткий, страшный, на одной ноте. Так в бреду не кричат. В нем мычат, зовут, ругаются с кем-то невидимым. А это был крик боли, живой и осмысленный.

Кричал Савельев, солдат третьей роты, лет двадцати. Вторая неделя тифа. До этой минуты он лежал пластом, в глухом жару, и на обходах я отмечал у него только пульс да температуру. Теперь он подтянул колени к самому животу и застыл на боку, скрюченный.

Я откинул одеяло.

Пульс частил так, что я едва успевал считать. Сто сорок. Нитка, а не пульс. Кожа мокрая и ледяная. Это самое скверное. Час назад человек горел под сорок, а теперь его залило холодным потом. Градусник показал тридцать шесть. При тифе температура так не падает. Она рушится, когда в животе произошла катастрофа.

Живот это подтверждал. Под ладонью лежала не брюшная стенка, а доска. Мышцы свело в сплошной неподдающийся щит. Савельев на прикосновение дернулся и застонал сквозь зубы, не открывая глаз.

И лицо. Нос заострился, щеки провалились, глаза ушли вглубь. Эту маску описали за две тысячи лет до меня, и означает она всегда одно и то же.

Прободение. Тифозная язва проела кишку насквозь, и все, что шло по кишке, теперь выливалось в брюшную полость. Перитонит. Счет с этой минуты шел на часы, и их было мало.

— Кузьма Лукич! — крикнул я. — Стол готовь! Инструменты в кипяток! Хлороформ, спирт, лампы! Живо!

Фельдшер вынырнул из-за полога раньше, чем я договорил.

— Кого резать, ваше благородие?

— Савельева. Прободение. До утра он не доживет.

Кузьма Лукич глянул на скрюченного солдата, охнул и побежал будить санитаров. Переспрашивать он давно отучился.

Под операционную землянка у нас уже была приспособлена. Стол из струганых досок, его перед каждым делом скоблили, обдавали хлоркой и кипятком. Хуже обстояло со светом. Одна карбидная лампа, моя, привезенная еще из Петербурга, да еще керосиновые. Для работы в животе этого мало. В брюшной полости и днем темно, как в погребе.

Выручали тазы. Медные, начищенные до зеркального блеска. После первой здешней операции я велел санитарам надраить их. Таз ставили позади лампы и чуть выше, и он собирал свет, отбрасывая яркое пятно туда, куда его повернешь. Примитивно, конечно. Но пятно ложилось прямо в рану, а больше мне ничего и не требовалось.

Савельева принесли на носилках и переложили на стол. Он уже не кричал, только постанывал на выдохе. Плохой признак, силы у него кончались. Санитар принялся вязать ему руки к столу полотенцами. Даже под наркозом человек может дернуться, а это при вскрытом животе никак нельзя.

Кузьма Лукич разложил инструменты, от которых еще шел пар, и взял склянку с хлороформом. Руки у него дрожали.

— Боязно, ваше благородие, — сказал он честно. — Он же вон какой. Кости да кожа. Такого усыпишь и не добудишься.

— Верно. Поэтому капаешь по счету и глаз не сводишь с дыхания. Дыхание стало реже, пропускаешь каплю. Порозовел, заворочался, добавляешь. Твоя забота одна, чтобы он дышал. Остальное мое.

Фельдшер был прав, я это понимал не хуже него. Истощенный тифозный под хлороформом это ходьба по жердочке над ямой. Чуть перелил, и дыхание встанет. Недолил, и больной очнется на столе в самый неподходящий момент. Но без наркоза в живот не влезешь. Выбора нам никто не предлагал.

Пока Савельева укладывали, я мыл руки. Горячая вода, мыло, спирт. Плеснул в ладони, растер до локтей, подождал, пока высохнет. Кожу стянуло, ссадины защипало.

Кузьма Лукич наложил маску и капнул. Раз, другой, с перерывами, как учили. Савельев замычал, задергал головой, потом обмяк. Дыхание сделалось глубоким и спокойным. Я выждал минуту, ущипнул кожу живота пинцетом. Никакой реакции. Можно.

Скальпель пошел по белой линии, от надлобковой области вверх, обходя пупок. Кожа, тощий подкожный слой, апоневроз. Кровило еле-еле, зажимать почти нечего, давление у парня и так на дне. Брюшину я подцепил пинцетом, надсек, и все стало ясно еще до всякого осмотра.

Из разреза ударило вонью. Санитар у лампы отшатнулся и задышал ртом. В животе хлюпнуло. Петли кишки были раздуты темной кровью.

— Таз ближе. Тампоны давай.

Дальше пошла работа руками. Я перебирал петли тонкой кишки, пропуская их между пальцами, метр за метром, как матрос канат. Кишка горячая, скользкая, местами вздутая. Дыра нашлась на подвздошной, невысоко от слепой, там, где тифу и положено делать дырки. Отверстие с копеечную монету, с изъеденным краем. При легком нажатии из него выступало кишечное содержимое.

— Вот она. Иглу с шелком.

Кузьма Лукич подал иглодержатель, не выпуская склянку. Он ухитрялся капать, следить за дыханием и подавать одной парой рук.

План был простой, из учебника. Кисетный шов вокруг отверстия, затянуть, погрузить дыру внутрь, сверху второй ряд. Десять минут работы.

Не вышло ничего.

Игла прошла через стенку, я подтянул нить, и стенка поползла. Не прорезалась, а именно поползла, расслоилась под пальцами, как мокрая бумага. Тиф выел ткань вокруг язвы на два пальца в каждую сторону. Пришлось отступить дальше, вколоть снова, потянуть, однако новый край тоже надорвался. Дыра стала шире, чем была до моего шитья.

— Все, ваше благородие, — тихо сказал Кузьма Лукич. — Гниль. Не зашьется она. Отойдет парень.

Резон в его словах был. С такой кишкой обычный шов не работает, я это только что прочувствовал собственными руками.

Но есть в животе штука, которая держит там, где не держит нить. Сальник.

Большой сальник, жировой фартук, что свисает поверх кишок. Природа повесила его туда не для красоты. Он весь пронизан сосудами, липнет к любому воспалению, накрывает его собой и отгораживает. Старые хирурги зовут его сторожем брюшной полости. Вот пусть и сторожит.

Сальник я вытянул в рану. Тощий, под стать хозяину, но живой, теплый. Выбрал прядь пошире, подтянул к дыре и стал пришивать. Не к гнилым