Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— Понимаю, Пётр Васильевич.

— Наши заводы — единственные в регионе, у кого есть живые деньги. Губернаторы мне прямую линию с утра обрывают. У них паника. Голодные бунты на носу.Они под видом проблем могут и национализировать

— Пусть попробуют национализировать, — подал голос Серёга, и глаза его сузились. — У нас на каждом объекте по тридцать человек, всё по разрешениям, всё законно. Мы эти заводы поднимали не для того, чтобы их какой-то областной чинуша под шумок отжал.

— Замолчи, Сергей, — жёстко оборвал его полковник. — Дело не в чинушах. Дело в том, что людям жрать нечего. У каждого семья, дети. Если мы им завтра не дадим нормальных денег, они не к губернатору пойдут. Они к нам пойдут. С арматурой.

Он перевёл на меня тяжёлый испытующий взгляд.

— Ты был прав, Игорь. Во всём. И про ГКО, и про дефолт, и про то, что надо уходить в валюту. Если бы мы тебя не послушали, летели бы сейчас в эту пропасть вместе со всей сворой. А теперь у нас на руках триста миллионов долларов — наличными и на зарубежных счетах. И мы сидим на этом мешке, как скупые рыцари, пока вокруг всё горит синим пламенем.

Он помолчал.

— Что дальше?

Я медленно отошёл от окна, подошёл к столу, оперся на него обеими руками и оглядел свою команду.

— Дальше мы начинаем делать то, ради чего всё это задумывалось. Мы не будем скупыми рыцарями. Мы будем покупателями.

Аркадий подскочил в кресле.

— Покупателями?! Игорь, ты с ума сошёл? В стране хаос! Завтра, может, всё вообще рухнет, а ты скупать собрался?!

— Не рухнет, Аркаша. — Я качнул головой. — Наоборот, начнут собирать обратно. И именно сейчас, в ближайшие три-четыре месяца, пока все бьются в корчах, комбинаты, порты, энергетические сети и заводы будут продаваться за слёзы. За процент от реальной стоимости и да и покупать мы будем только акции и нефтянка будет первая.

Я повернулся к Петру Васильевичу.

— Первое. По всем нашим предприятиям с сегодняшнего дня вводим особый порядок. Никаких задержек. Конвертируем часть валютной выручки и поднимаем реальную зарплату рабочим на двадцать процентов. Выплачиваем не просто вовремя, а день в день. Наличными. Если надо — соберём инкассаторские машины под охраной парней Серёги и развезём кэш прямо по заводским кассам.

Пётр Васильевич разжал сжатые губы. В глазах мелькнуло облегчение.

— Это спасёт социалку. Люди поймут, что мы их не бросили. Они за эти заводы зубами держаться будут.

— Именно. Пока вся страна катится в ад, наша компания — единственный остров, где не предали. Такой лояльности в спокойное время не купишь ни за какие деньги.

— А второе? — Серёга подался вперёд.

— А второе. — Я взял со стола папку. — У нас есть списки тех, кто ушёл вместе с предприятиями. Все, до последнего человека.

— И?

— Открываем склады и выдаём им пайки. Продуктами, с наших же комбинатов. Крупа, консервы, масло, сахар. Месяц семья продержится, а там разберёмся.

Пётр Васильевич поднял голову.

— Разворуют по дороге.

— Не разворуют. Кладовщик, который привык таскать понемногу, на такое не пойдёт: тут не ящик тушёнки, тут списки с фамилиями, и каждый человек знает, что ему положено. Обвесит одного — завтра у проходной будет стоять сто пятьдесят мужиков. — Я пожал плечами. — А вот те, кто наверху сидит, могут. Поэтому раздачу ведут наши люди, по спискам, под роспись. Серёга проконтролирует.

Полковник поднялся с места. Подошёл к окну, посмотрел на панораму Москвы и медленно повернулся ко мне.

— В девяносто первом я думал, что страна умерла, — тихо сказал он, и в голосе впервые за долгое время зазвучал металл прежнего чекиста. — В девяносто третьем думал, что мы сгорели окончательно. Теперь девяносто восьмой. Страну снова вывернули наизнанку, обобрали и бросили. А ты, Игорь, видишь в этой грязи то, чего не видит больше никто.

— Я вижу просто историю, Пётр Васильевич, — ответил я, глядя ему в глаза. — Она всегда повторяется для тех, кто не умеет считать. А мы считать умеем.

— Ну что же. — Он разгладил отвороты пиджака и твёрдо кивнул. — Раздавай указания. Начинаем. Раз уж нам суждено жить во времена великого перелома, давайте сделаем так, чтобы этот перелом ломал наших врагов, а не нас.

Серёга молча встал, подхватил сумку и шагнул к двери — отдавать распоряжения. Аркадий, всё ещё в лёгком шоке, судорожно записывал первые тезисы в кожаный блокнот.

А я снова повернулся к окну.

Внизу по раскалённому асфальту Садового неслись машины с сиренами. У дверей банка на той стороне милиция выставила оцепление — сдерживала толпу вкладчиков, которая с утра не расходилась.

Страна корчилась, прощаясь с иллюзиями девяностых.

Это был конец старого мира. Дикого, пьяного, кровавого мира первоначального накопления. И начало новой эпохи — эпохи больших денег, жёсткой государственной вертикали и ясных правил, где выживают только те, кто умеет смотреть за горизонт.

И к этой эпохе мы были готовы лучше, чем кто бы то ни было.

Прошло еще две недели. Волна первичного хаоса в Москве постепенно улеглась, сменившись угрюмой, тяжело дышащей реальностью. Наши комбинаты работали как часы, люди получали зарплату, а наша валютная «подушка» хоть и не разрасталась до космических масштабов но и не проседала. Казалось, мы проскочили самый страшный шторм и стояли на монолитном фундаменте.

Но именно тогда, когда внешняя угроза отступила, шторм зародился внутри.

Через неделю после наших грандиозных планов в центральном офисе произошёл первый серьёзный конфликт, давший глубокую, трещину в нашей монолитной четверке.

Всё началось во вторник. Аркадий ворвался в кабинет с горящими глазами и папкой документов подмышкой. В последние дни он выглядел немного взвинченным — победа над дефолтом и ощущение своего огромного богатства явно кружили ему голову. Ему хотелось чувствовать себя не просто тихим миллионером, а вершителем судеб, меценатом, человеком из высшей лиги.

— Ребята, есть важнейшее дело! — с порога заявил Аркадий, бросая папку на стол перед Павлом Васильевичем. — Вы же помните Генку Маркова? Из «РосСнабТорга»? Мы через него в прошлом году швеллеры на Урал гоняли.

— Помню, — суховато кивнул Павел Васильевич, поднимая глаза от свежей аналитики. — И что с