Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Я осторожно проник в развалины, отдышался и перевел дух. Вытащил парабеллум. С винтовкой в тесноте развалин не развернуться, а быстро вскинуть и вовсе не выйдет. Пистолет в ближнем деле бою, да в стеснённых условиях — самое то. «Светку» я подтянул ремнём за спину, потуже, чтоб не брякнула.

Осторожно выглянул из-за зубца. Вот она, пристройка. И в груде кирпича, у самого основания, чернела щель-траншея. Нутро её тонуло в темноте.

Ага… я бы выбрал такое укрытие. Очевидно, оттуда он и бил, из этой норы. Закатить бы туда гранату — и всё… Но нет, нельзя. Взрыв в своём тылу немцы услышат, и через пять минут здесь будет не протолкнуться от серых мундиров.

Я ждал. Там ли ты или нет? Ну давай, ведь живой человек же ты, покажись…

И тут в щели послышалось шевеление.

Я нырнул за простенок, прижался лопатками к холодному кирпичу. Замер. Из норы донёсся шорох, стукнула осыпавшаяся крошка, а потом пошли шаги. Мягкие такие, с носка, крадущиеся. Так хожу я сам. Возвращается — и не по открытому месту двинул к своим, а через развалины, тенью решил проскочить. Всё правильно, я бы шёл точно так же.

Ну всё, баварский Охотник. Встречаю…

Парабеллум скользнул обратно в кобуру. Вместо него в ладонь лёг нож разведчика, отточенный до неумолимой остроты комариного жальца. Стрелять не буду, сделаем по-тихому.

Страха почему-то не было. И волнения не было, один охотничий азарт гнал кровь по жилам. Пальцы на рукояти побелели: слишком уж сильно я её стиснул. Меня мелко тряхнуло от нетерпения, как гончего пса перед верной добычей, а сердце стучало ровно, отбивая свой ритм в такт приближающимся шагам. Раз, два, три…

Шаг, ещё шаг.

И вдруг в проёме вырастает фигура. Немецкий камуфляж в маскировочных лохмах. В руках — маузеровский карабин с оптикой. Совсем близко, рукой подать. И — одеколон. Не табак, не пот, не гарь, а запах заморского одеколона. Застарелый, въевшийся в сукно, но я его учуял. Снайпер на охоту не душится, снайпер перед выходом и мылом-то духовитым не моется. А этот…

Размышлять некогда.

«Сдохни!» — молнией бьёт в голове отчаянная мысль, и я прыгаю.

Но под сапогом предательски хрустит обломок штукатурки.

Немец быстро разворачивается на звук, немыслимо быстро. Я бью под левую лопатку. Но он успевает повернуться, и клинок входит спереди. Ещё надавить, вот-вот почую тонкий всхлип плоти под его острием. Но жало вдруг скрежещет по металлу и уходит вбок. Портсигар? Твою мать, портсигар попал…

Додумать я не успеваю. Кулак, тяжёлый, как гиря, врезается мне в скулу.

Уже падая, я понимаю самое скверное: он не испугался. Будто меня здесь и ждал.

И развалины опрокидываются, застывая неверным, заваленным кадром.

Казалось, сама земля накренилась. Но только на миг. В скуле гудело, перед глазами плыло, но тело сработало само — ещё сам не зная, что сдюжу, я уже стоял на ногах.

Противник не стал сдёргивать с плеча винтовку, не успевал. Он увидел, что я поднимаюсь, и ринулся сверху, не давая мне встать. Здоровый, гад! Не таким я себе представлял баварского Охотника.

Кулак пошёл мне в голову второй раз. Но теперь я был готов: сгруппировался, пригнулся, и удар прошёл вскользь, ободрав ухо. Зато второй рукой он толкнул меня в плечо, и я, так и не выпрямившись, снова опрокинулся на землю. Нож вылетел из пальцев и канул в кирпичном крошеве. В последний момент я освободился от ружейного ремня.

А он уже навалился сверху всей немалой тушей. Пальцы железной хваткой сомкнулись на моём горле. Винтовка его съехала с плеча и повисла на ремне наискось, ствол теперь мотался сбоку, у самого моего лица.

Дышать стало нечем. Я рванул его запястья в стороны — куда там, не расцепишь. В глазах поплыли тёмные круги.

Ствол карабина!

Я ухватился за него обеими руками и дёрнул вбок что было сил. Винтовку крутануло на ремне, приклад пошёл за спину, и мушка со всего маху врезала ему по уху. А я ударил еще, как рычагом бил его же винтовкой.

Он глухо взвыл, хватка ослабла, и я вывернулся, глотая воздух пополам с кирпичной пылью. Он откатился, вскочил. Вскочил и я. Развалины качались, тёмные круги никак не желали рассасываться, они так мешали мне видеть противника, что казались осязаемыми, и хотелось взмахнуть рукой, чтобы их наконец прогнать.

Он отшатнулся на шаг и рванул-таки винтовку с плеча. Ему-то стрелять можно — свои в ста шагах. Полсекунды, и он вгонит в меня пулю.

И даже этого мгновения я ему не дал.

Прыгнул, сжимая дистанцию, вцепился обеими руками немцу в грудь. Ствол мотнуло, и винтовка вылетела из рук, брякнув о кирпичи. Мы же покатились по обломкам, сцепившись, как два бульдога.

Хватка у него была медвежья, но на перекате я всё же вышел наверх. Оседлал, придавил к земле. Душить не стал — такую шею всё одно не продавишь. Ладонь сама нашарила обломок кирпича.

Удар!

Ещё! И ещё.

Я остановился, лишь когда лицо подо мной перестало быть лицом.

Секунду ещё сидел на нём верхом и просто дышал. Кровь бухала в ушах. Только теперь я вспомнил про пистолет — в драке не было времени не то, что выхватить, даже клапан кобуры расстегнуть. Я ощупал пояс. Клапан был расстёгнут. Кобура — пустая. Выпал, выходит, в схватке, как и нож. Но это всё неважно. Я справился. Я завалил снайпера! Всё, конец дуэли…

Только вот одеколон. Никак не шёл у меня из головы этот запах.

Не вставая, я распахнул на убитом маскировочную куртку и пошарил по карманам кителя. Пальцы тряслись и не слушались. Под ними звякнул помятый портсигар со свежей бороздой от моего ножа. А рядом нашлась серая книжица. Документы. Я выронил её, поднял, кое-как подцепил обложку и пролистнул слипшиеся страницы.

В глаза ударила строка с частью:

«Verst. Kroat. Inf.-Rgt. 369».

Немецкий я знал мало, и, понятно, Таня не могла обучить меня специальным военным терминам. И всё же… Я сдёрнул маскировочные лохмы с его плеча. На рукаве кителя открылся щиток — красно-белая шахматка.

Твою же мать! Это хорват. Не баварец! Это не баварский Охотник. А где же тогда…

Мысль обожгла холодом, и додумывал я её уже в падении, всем телом вжимаясь в обломки.

Цвик!

И тут же пуля щёлкнула о стену — там, где