Горький дым - Тим Волков

— Я готов ответить на все вопросы, — сказал Петров, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я хотел бы знать, в чём именно меня обвиняют.

Каретников поднял на него глаза. В них не было злобы. Вообще ничего. Только профессиональное, выверенное спокойствие.

— Обвиняют? — переспросил он. — Пока вас никто не обвиняет, товарищ Петров. Это беседа. Дружеская беседа. Мы просто хотим прояснить некоторые обстоятельства.

— Какие именно?

Каретников перевернул ещё один лист, пробежал по нему глазами.

— Вы — врач. Специалист по хирургии. Вы работаете в Наркомздраве, под началом товарища Семашко. Так?

— Так.

— Однако в последнее время вы занимаетесь чем-то, что выходит далеко за пределы вашей врачебной деятельности. Вы предлагаете правительству проекты… как бы это сказать… альтернативного продовольственного обеспечения. Так?

— Да, — Петров кивнул. — Я предлагаю технологию получения пищевой глюкозы из непищевого сырья. Из корней рогоза, из опилок, из соломы. Это позволит…

Каретников поднял руку, останавливая его.

— Мы не об этом, товарищ Петров. Мы о том, каким образом вы пришли к этим идеям.

Петров замер. Вопрос был неожиданным.

— Как пришёл? — переспросил он. — По поручению Семашко…

— Это понятно, — перебил его Каретников. — Кто подсказал сами идеи?

— Никто не подсказывал. Я подумал. Поразмыслил. Изучил литературу. Провёл расчёты. Потом проверил на практике.

— Проверили? — Каретников приподнял бровь. — И как, проверка прошла успешно?

— В целом, да. Мы получили образцы чистой глюкозы. Сделали пробную партию сиропа и леденцов. Продукт пригоден для употребления в пищу.

— Постойте, — остановил его Каретников. На лице впервые отразилось что-то вроде удивления. — Леденцы?

И усмехнулся, глядя на своего коллегу.

— Вы что, голод решили конфетами победить?

— В стране действительно голод, — стараясь держать себя в руках, произнес Иван Павлович. — Это ни для кого не секрет. Люди умирают от истощения. Особенно дети и старики. Мы ждём урожая, но урожай будет только через полгода.

Каретников слушал, не перебивая.

— Я не могу заставить вырастить пшеницу зимой, — продолжал Петров. — Я не могу отменить мороз, не могу ускорить лето. Но я могу сделать то, что не требует солнца и земли. Я могу превратить то, что лежит у нас под ногами, в еду. И да, это именно леденцы. Маленькая вещь. Прозрачная, сладкая, почти ничего не весит. Может быть, смешная. Но в этом леденце — глюкоза. Чистая глюкоза, которую мы получили из опилок и корней рогоза. Из того, что никто не ест. Из того, что растёт в реках, в болотах, в лесах. Везде, где есть вода и трава. Понимаете?

Каретников не ответил, но и не перебил.

— Опилки, — продолжал Петров. — Солома. Стебли камыша. Всё, что мы выкидываем, всё, что идёт на растопку, на удобрение, на мусор, — всё это содержит целлюлозу. Целлюлоза — это тот же сахар. Только связанный, сложный, нерастворимый. Но мы научились его развязывать. Мы научились распутывать эти цепи, превращать их в простую глюкозу — в ту самую, что нужна организму для жизни.

Он шагнул ближе к столу, глядя в глаза Каретникову.

— Один человек может съесть за день горсть леденцов и вполне продержаться. Неделю. Две. Пока не появятся другие продукты. Ребёнок, больной, старик — они могут глотать глюкозный сироп. А, это не заменит полноценную еду навсегда. Но это даст время. Время, чтобы дожить до весны, и чтобы не умереть прямо сейчас.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как шипит керосиновая лампа да как где-то в коридоре мерно тикают часы.

Каретников откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он смотрел на Петрова долго, изучающе. Потом медленно качнул головой.

— Вы хотите сказать, товарищ Петров, что мы можем кормить людей деревом? — переспросил он с интонацией, в которой слышалось сомнение, смешанное с недоверием. — Из опилок делать сахар? Вы это серьёзно?

— Совершенно серьёзно, — ответил Петров, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Технология существует. Она не моя — я лишь адаптировал её к нашим условиям. В Европе её уже используют. В Германии, например, из древесины делают корм для скота и глюкозу для производства. Мы можем сделать то же самое, только не для коров, а для людей.

— Для людей, — Каретников повторил это слово с какой-то странной интонацией, будто пробовал его на вкус. — Вы предлагаете кормить людей опилками?

— Я предлагаю, — твёрдо сказал Петров, — не дать им умереть с голоду. Поверьте, когда человек стоит перед выбором — съесть сладкий леденец из опилок или умереть, — он не будет разбираться, из чего этот леденец сделан. Он будет благодарен, что может держать ложку и глотать.

— И где эти образцы сейчас? — спросил Каретников.

Петров почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он понимал, куда клонит Каретников. Тот искал слабое место. И нашёл. Но на этот раз Иван Павлович был готов.

— Они здесь, — сказал он и полез во внутренний карман пальто.

Каретников поднял бровь, следя за его движениями. Жуков за спиной насторожился, но Петров не обращал на него внимания. Он вытащил небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой, и положил его на стол. Мешочек звякнул о деревянную столешницу.

— Что это? — спросил Каретников, не сводя глаз с мешочка.

— Образцы, — ответил Петров. — Я всегда ношу их с собой. На всякий случай. Как выяснилось, не зря.

Он развязал бечёвку, выложил на стол несколько янтарных, прозрачных леденцов и небольшую стеклянную банку с густым золотистым сиропом. Леденцы скатились по зелёному сукну, остановились у самого края стола. Свет керосиновой лампы заиграл в их гранях, и они засветились изнутри тёплым, медовым светом.

Каретников смотрел на леденцы, не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемым, но Иван Павлович заметил, как он на мгновение задержал дыхание.

— Это и есть ваши знаменитые леденцы? — спросил Каретников.

— Они самые, — Петров взял один леденец, поднёс к свету. — Глюкоза. Чистая, пищевая. Получена из опилок и корней рогоза. Без примесей, без горечи. Сладкая, как сахар. И питательная.

Он протянул леденец Каретникову.

— Попробуйте.

Каретников посмотрел на леденец, потом на Петрова. В его глазах мелькнула та профессиональная настороженность, которая отличала людей его профессии. Он усмехнулся — холодно, с едва заметной иронией.

— Вы хотите, чтобы я съел это?