Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Я пожал плечами.

— Говорю ж тебе — война.

Ленка медленно кивнула и впервые за весь разговор не нашла, что ответить.

— Держи.

— Вместе будем смотреть?

Ленка закатила глаза — мол, иди уже.

В обед нас всех позвали на митинг. Я помнил — 23 июня они шли повсеместно, на всех заводах, во всех учреждениях.

Зала в небольшом и старом здании института не было, мы все собрались в фойе у входа; оно заполнилось до отказа. Научные сотрудники, инженеры, лаборанты, рабочие мастерских, бухгалтерия, хозяйственная часть. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, и по большей части молчали.

— Добровольцев сегодня записывать будут? — спросил где-то за моей спиной молодой голос.

— Куда тебя записывать, у тебя очки минус шесть, — буркнул кто-то из рабочих.

— Сахар уже по два кило в руки дают, — услыхал я краем уха двух бухгалтерш. — Я утром заходила, очередь до угла.

— Бросьте вы, — отозвался старик из мастерских. — Неделю, другую — и немца назад погонят. Не впервой ведь.

К лестнице вынесли длинный стол, накрыли алым сукном; появились директор, его замы, другое начальство.

Директор начал речь, и оказалась она именно такой, что я ожидал, о чём не раз читал в книгах, видел в кино.

Звучали знакомые слова — о вероломном нападении германского фашизма, о героической борьбе и сплочённости советского народа, о верности делу партии Ленина — Сталина…

Потом выступал секретарь парторганизации, за ним председатель месткома, и напоследок — инструктор из райкома партии.

Все говорили правильные вещи, которые я знал почти наизусть.

Люди слушали, аплодировали, но…

Что-то было не так. Все эти фразы казались затёртыми и общими, словно и не касающимися всех и каждого здесь, в небольшом нашем институте.

Когда директор спросил, есть ли желающие выступить, зал привычно замолчал.

Я ждал именно этого.

Докладная лежала у директора, но любую бумагу можно было отложить, переписать и «потерять» между папками. Нужно было, чтобы весь институт услышал простую вещь — старое оборудование теперь вовсе не хлам, а резерв военного времени. Тогда снять автоклавы тихо и незаметно уже не получится.

И ещё одно. Если в институте есть человек, который смотрит не на оборудование, а на реакции людей… после выступления он сам подойдёт ко мне. Лучше чтобы наш разговор состоялся сразу и при всех, после правильных слов, чем потом по чужой докладной в душном кабинете.

Я поднялся сам, не поднимая руки, не спрашивая разрешения. Просто встал и пошёл к импровизированной трибуне.

Лебедев, стоявший у стены, резко поднял голову и одними губами сказал:

— Саша, сядь.

Секретарь парторганизации нахмурился, директор чуть подался вперёд, будто хотел спросить, кто мне дал слово. Но я уже шёл.

На меня оглядывались. Ленка Крылова так и вовсе не отрывала глаз. Кажется, она удивилась даже больше, чем я ожидал; видать, молодой Шереметьев раньше предпочитал не высовываться. Неудивительно, учитывая, что устроился я в институт совсем недавно.

— Товарищи, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Мне кажется, что мы сейчас немного недооцениваем значение нашей работы.

Вокруг сделалось совсем тихо.

— Кто-то наверняка думает — что может сделать наш институт, когда на фронте бьётся наша Красная Армия?.. Но для того, чтобы она могла воевать, должны работать заводы, электростанции, железные дороги и научные институты. Наш может показаться не самым важным предприятием. Мы не выпускаем танки, не делаем снаряды…

В толпе кто-то согласно кивал, кто-то хмурился.

— Но война требует не только оружия, — продолжал я. — Нужны медикаменты, бинты для раненых, спирт для обеззараживания. Требуется масса химической продукции и ещё множество всего, сейчас и не перечислить. Ни армия, ни остальная промышленность зачастую не могут ни воевать, ни работать без очень простых вещей.

Стоявший в самом первом ряду Капитон Иванович быстро и часто закивал.

— И потому мы обязаны сейчас пуще глаза беречь и сохранять всё оборудование, что может понадобиться нашей Родине. Сегодня утром мы едва не потеряли три действующих автоклава только потому, что ждали новые. Новые придут — прекрасно. Поставим, примем, запустим. Но пока они не под парами, старое оборудование должно оставаться рабочим, готовым к делу. Даже если оно покажется кому-то устаревшим — особенно сейчас, когда новое существует для нас только в накладных да в обещаниях.

По рядам прошёл лёгкий шум, люди переглядывались — об остановленном демонтаже автоклавов, похоже, знал уже весь институт.

— Война только началась. Мы непременно победим, но пока ещё не знаем, какие задачи поставит нам партия через месяц, через два или через полгода. Поэтому каждая исправная установка, каждый автоклав, каждый насос, каждый котёл могут оказаться важнее, чем нам кажется сегодня.

Я закончил. Постоял немного, окидывая взглядом собравшихся; кто-то явно недоумевал, кто-то, похоже, соглашался.

— Красиво говорите, товарищ Шереметьев. Только словами на войне-то никого не одолеешь.

Надвинув засаленную кепку, сунув руки в карманы комбинезона, на меня смотрел старый мастер, память услужливо подсказала — Ступин, Макар Егорович, золотые руки, но на язык остёр.

— Ни словами, ни автоклавами. Штыком да пулей — это да, как мы беляков в Гражданскую. А работать усердно ты нас не понукай, молод ещё. Для Родины нашей и без твоих указаний постараемся. Яйца курицу не учат.

В толпе одобрительно загудели. Не все, но многие. Я кивнул. Это службишка, не служба. Как на такое отвечать, мы знаем.

— Верно говорите, Макар Егорович. Вас мне учить и впрямь не надо, вы ещё в Гражданскую воевали, а меня тогда и на свете не было.

Люди слушали.

— И про штык с пулей тоже верно. Только штык кто-то из стали сделать должен, патрон кто-то снарядить. Паровоз отремонтировать. А раненого — перевязать да вылечить. Инструмент спиртом протереть — ну, или внутрь чуть-чуть, для сугреву, — по фойе прокатился смешок, но быстро стих. Я помолчал и добавил уже серьёзнее: — На войне каждый своё дело делать будет. Красноармеец — на фронте воевать. Рабочий — в тылу работать. Учёный — думать, как армии помочь. Мне кажется, сейчас самое опасное — решить, будто наше дело маленькое и ничего от нас не зависит. Мол, подумаешь, автоклавы!..

Ступин хмыкнул, уже без прежнего задора.

— Так что никого учить не собираюсь, Макар Егорович. Просто предлагаю считать, что наш институт тоже находится на своём участке фронта.

Ступин медленно вытащил руки из карманов.

— Ладно,