Абиссинец 1889. Том 4 - Сергей Насоновский

Он одобрительно кивнул.

— Ты справился, племянник. Не дрогнул, никого не оговорил. Как, впрочем, и друг твой Семен.

Я откинулся на спинку стула. Напряжение наконец стало отпускать.

— Значит, я не подозреваемый? И меня ни в чем не обвиняют?

— Совершенно верно. Перед законом Российской империи ты чист.

Я провел ладонью по лицу и повернулся к Бирюкову.

— Семен, ты уж извини. Пилипенко так все обставил, что я поверил. Решил, тебя на допросах все-таки сломали. Злой был, дурной, голова совсем не варила.

Рыжий хмыкнул.

— А я говорил вам, Аркадий Игнатьевич, что Андрею эта история не понравится.

Дядя усмехнулся, но промолчал.

— Добре, с этим разобрались. Но ты-то, Семен, откуда здесь взялся?

— Я же, Андрей, как на Кубань прибыл...

— Все, братцы, — перебил дядька. — В дороге наговоритесь. Времени у нас в обрез.

Он поднялся из-за стола.

— Сейчас вас обоих выведут через задний двор гауптвахты под конвоем, как настоящих арестантов. Погрузят на катер и отправят вниз по Амуру, немного ниже Хабаровки. Там устроен учебный лагерь. С него и начнется ваша подготовка. Поверьте, разговор с Пилипенко скоро покажется легкой разминкой.

Через несколько минут дверь снова открылась. На пороге появился Василий Петрович Федюков, а за его спиной стояли двое конвойных.

— Пора. Прошу следовать за мной.

Во дворе гауптвахты дожидались четверо солдат с винтовками. Они взяли нас в коробочку и повели через задние ворота. Со стороны все и впрямь выглядело как конвоирование арестантов.

На пристани стоял небольшой паровой катер.

— Поднимайтесь на борт, — скомандовал Федюков.

Конвоиры остались на берегу. Мы с Семеном поднялись по сходням и сразу спустились в небольшую кормовую каюту. В ней стояли две узкие койки и столик, прикрученный к полу.

Катер дал гудок, отошел от пристани и набрал ход.

— Ну вот, Андрюха, — произнес Рыжий, вытягивая ноги на койке. — Снова мы с тобой в тесной каюте.

— Хоть не связаны. И радуйся, что на этот раз это не кубрик «Метеора».

Дверь отворилась, и вошел Федюков. В руках он держал два одинаковых свертка и пару длинных ножей в черных кожаных ножнах. Положив все на стол, Василий Петрович окинул нас взглядом.

— С этой минуты вы состоите в особой учебной команде. На время подготовки забудьте свои имена, звания и родство. Обращаться друг к другу будете только так, — перевел он взгляд на Семена, — Бирюков будет Рыжий, а Громов — Абиссинец.

Семен покосился в мою сторону и хмыкнул.

— Хоть тут ничего нового выдумывать не стали.

Федюков развязал один сверток. Внутри лежали черная рубаха и такие же шаровары. Второй оказался точно таким же.

— Переоденетесь немедленно. Свою справу сложите и оставьте здесь. Получите после окончания обучения. Ножи тоже ваши.

Я взял ближайший. Вместе с рукоятью он был длиной почти в локоть. Никаких украшений, зато в ладони лежал удобно. Добротная вещь, сделанная на совесть.

Семен вытянул второй нож, проверил хват и вернул в ножны.

— А винтовки?

— Остальное оружие выдадут в лагере, если сочтут нужным. До места высадки около часа. Дальнейшие указания получите там.

Рыжий вздохнул и с надеждой посмотрел на чиновника.

— Василий Петрович, а поснедать тут ничего не найдется? С утра маковой росинки во рту не было.

— Тут вам не харчевня. В лагере накормят. Переодевайтесь.

Он развернулся и вышел.

— Давай, Рыжий, переодевайся, — сказал я, стягивая чекмень.

— Гляди-ка, уже без имени кличешь, хотя я и так привычный, — усмехнулся Семен, разворачивая рубаху. — А сукно и вправду доброе.

Через несколько минут мы сидели в одинаковой черной одежде. Справу сложили на освободившейся койке, ножи повесили на пояса.

Я оглядел Рыжего и усмехнулся:

— Вылитый разбойник.

— На себя погляди. Абиссинец, одно слово.

Катер слегка качнуло на волне. За переборкой шумела машина, в иллюминаторе проплывал высокий берег Амура, поросший тайгой.

Я устроился напротив Рыжего.

— Рассказывай. Как ты здесь оказался?

Семен откинулся к стене, решая, с чего начать.

— Помнишь, как вы с Исмаилом в Адене остались, а мы погрузились на «Москву»?

— Такое забудешь.

— За две седмицы тогда до Одессы дошли. Думали, дорога спокойная будет, но куда там. Домбровский, паскуда этакая, снова бежать пытался.

— С парохода?

— Ага. При заходе в Порт-Саид решил с матросской сменой на берег соскочить. Не ведаю, кого успел купить, только путы с него сняли. Я заметил вовремя. Схватил за шиворот да приложил носом о переборку.

Рыжий зло усмехнулся.

— Я тогда Чугунову предлагал ночью за борт его сбросить. Чуяло сердце, что эта гнида опять вывернется. А поплавал бы в море, и дело с концом. Только Федор Николаевич не позволил. Сказал, чести в том нет, да и для допроса Домбровский нужен.

— И что с ним дальше было?

— В Одессе сдали вместе с бумагами кому велено. Думаю, этот пшек давно на каторге кайлом машет.

— Не угадал, Рыжий.

Улыбка сошла с его лица.

— В смысле?

— Домбровского и вправду отправили на каторгу, на золотые прииски неподалеку от моей станицы. Только недавно он сбежал. История долгая, после расскажу. Закончилось тем, что я в него выстрелил. Он рухнул на дно лодки, а течение уволокло ее к китайскому берегу. Теперь не ведаю, жив или рыб кормит.

— Вот же паскуда... — тяжело выдохнул Семен. — Живой, зуб даю. Я эту крысиную породу знаю: такие просто так не дохнут. Пока сам могилу не увижу, не поверю. Видать, не зря меня сюда занесло.

Он повернул шею до хруста и несколько мгновений смотрел в иллюминатор. Потом тряхнул головой.

— Домбровского и бумаги мы в Одессе сдали. После этого нас самих начали таскать на допросы. Про Новую Москву спрашивали, про французов, про тебя с Исмаилом. Кто стрелял, кто приказы отдавал. Одно и то же по десять раз, только заходили с разных сторон. Я уж думал, не выберемся.

— Долго держали?

— Порядком. Вроде и не под арестом, но уехать не давали. Хорошо, Федор Николаевич рядом был. Он этих дознатчиков малость угомонил.

— А Анциферович?

— Как и говорил, из Одессы