Искупление - Андрей Алексеевич Панченко

Лебедев протянул мне ручку. Я взял её правой рукой. Пальцы почти не слушались после лихорадки, а раненое плечо сразу отозвалось тупой болью. Ручка выскользнула и упала на одеяло. Лебедев поднял её и снова протянул.

— Можно писать медленно.

Первую строку я выводил почти минуту, ручка плясала по бумаге, перед глазами плыли круги. Буквы получались неровными, наползали одна на другую. Я начал начал описывать брод, поляну, самолёт, людей возле капота и начало боя. После нескольких предложений пришлось остановиться. Перед глазами поплыли серые пятна, к горлу подступила тошнота.

— Продолжайте, — тихо сказал Лебедев.

— Дайте воды.

Серов налил из графина полстакана и подал мне. Рука дрожала у меня так сильно, что большая часть воды выплеснулась на одеяло.

— Может быть вам помочь? — спросил он без сочувствия.

Я ничего не ответил, допил воду и продолжил писать. Особисты не торопили. Это тоже было частью давления. Они сидели и ждали, пока я медленно выводил строку за строкой, останавливаясь каждые несколько минут. Когда дошёл до осмотра джипов, в палату вошёл врач. Тот самый, который лечил меня последние дни. Увидев посетителей, бумаги на кровати и моё лицо, он сразу нахмурился.

— Что здесь происходит?

Климов поднялся.

— Служебная проверка.

Врач подошёл к койке, взял меня за запястье и несколько секунд считал пульс.

— У него снова поднимается температура.

— Мы почти закончили.

— Он после тяжёлого приступа малярии, с заражённой раной и сильным истощением. Ему запрещено любое перенапряжение.

— Он способен отвечать на вопросы.

— Способен отвечать не означает, что ему можно устраивать многочасовой допрос.

— Прошло меньше часа.

— Для него сейчас и десять минут много.

Врач забрал у меня ручку и посмотрел на исписанный лист.

— Допрос окончен.

— Это решаете не вы, — спокойно сказал Климов.

— В этой палате решаю я.

— Не вмешивайтесь в вопросы, которые не относятся к медицине.

— Его состояние относится к медицине. Хотите продолжать — принесите письменное разрешение начальника госпиталя и подпишите документ, что лично принимаете ответственность за возможное ухудшение.

Климов посмотрел на врача.

— Вы понимаете, что препятствуете проведению служебной проверки?

— Я выполняю свои обязанности. У больного тахикардия, лихорадка и признаки обезвоживания. Ещё полчаса ваших вопросов, и вместо объяснения получите реанимацию.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Врач не отвёл глаз. Лебедев первым начал собирать бумаги.

— Мы вернёмся позже.

— Когда я разрешу с ним разговаривать, — сказал врач.

— Не вы будете определять порядок проведения проверки.

— Порядок проверки определяйте где угодно. В моей палате вы не будете доводить пациента до осложнений.

Климов застегнул папку и подошёл к кровати. Наклонился ближе, чтобы врач не слышал, хотя тот стоял всего в нескольких шагах.

— Советую вам ещё раз всё обдумать, Серёгин. Такие деньги бесследно не исчезают. Они обязательно найдутся, а вместе с ними найдутся люди, которые знали, где они находятся. Вопрос только в том, успеете ли вы назвать место раньше остальных.

— Мне нечего называть.

— Чистосердечное признание и помощь в возвращении государственного имущества могут существенно облегчить вашу участь. Позднее этот разговор уже не повторится. И ещё… Не забывайте, что вы нарушили прямой приказ, который запрещает советникам участвовать в боевых действиях. Из-за ваших незаконных действий погиб человек, и вы и так под угрозой трибунала.

— Я не видел никаких других денег. В разведрейт я пошел со своей группой по прямому приказу своего непосредственного начальника, и перед тем как идти, подал письменный рапорт, который приняли. И ещё, если бы мы не пошли, погибло бы гораздо больше людей, чем один Самуэль. Ещё одна группа ангольского или кубинского спецназа, и сотни людей при атаке противника. Мы задачу выполнили, потерь среди советников нет. Мне нечего больше добавить.

Климов выпрямился.

— Тогда готовьтесь отвечать за свои слова.

— Я готов.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, затем повернулся к двери. Трое вышли, Серов закрыл её, перед выходом многообещающе на меня посмотрев. Врач сразу опустил изголовье кровати и приложил ладонь к моему лбу.

— Совсем с ума сошли. Вам разговаривать нельзя, а они протоколы заставляют писать.

Я закрыл глаза. Злость уходила, и вместе с ней возвращались слабость, озноб и тяжесть в голове.

— Доктор…

— Молчите.

Он позвал медсестру, велел вколоть мне жаропонижающее и заменить промокшее постельное бельё. За дверью ещё несколько секунд слышались приглушённые голоса особистов, затем шаги стихли.

Я лежал, глядя в потолок, и успокоиться. Вот нахрена я этот дипломат действительно с собой тащил? Хотел, как лучше, а получилось, как всегда. Двенадцать миллионов долларов. Камни такой стоимости не могли оказаться на той поляне случайно. Значит, встреча была гораздо серьёзнее, чем мы предполагали, а восемьсот семь тысяч действительно выглядели нелепо. Но других денег там не было. В этом я был уверен.

Через три дня они пришли снова. К тому времени температура уже не поднималась выше тридцати семи, рана очистилась, а врач разрешал мне ненадолго вставать с постели. Правда, после нескольких шагов начинали дрожать ноги, сердце колотилось так, словно я пробежал с полной выкладкой несколько километров, а пижама сразу промокала от пота. Аппетит почти не вернулся, зато я уже мог держать кружку одной рукой и не расплёскивать половину воды на одеяло.

На этот раз Климов и Лебедев принесли пишущую машинку и потребовали составить подробный отчёт о рейде. Не короткое объяснение, а полное изложение событий: получение задачи, переход линии фронта, обнаружение позиций противника, бой возле самолёта, осмотр убитых, найденные документы, алмазы и дипломат с деньгами, дальнейший отход, преследование, потеря машины и выход к своим.

Я диктовал почти три часа. Они постоянно останавливали меня, требовали уточнить время, расстояние, порядок движения, положение людей возле самолёта и даже то, какой стороной лежал дипломат на капоте. Особенно подробно расспрашивали о нескольких минутах после боя. Кто находился рядом, когда я заглядывал в самолёт, сколько времени провёл внутри, какие сумки осматривал, открывал ли дипломат после ухода и мог ли незаметно спрятать что-нибудь в рюкзаке.

Ответы оставались прежними. Других денег я не видел. Никаких чеков, сертификатов или документов на банковские счета не находил. С поляны мы ушли сразу, насколько это вообще было возможно после тяжёлого боя. Всё обнаруженное я доставил командованию и передал полностью.

Климов несколько раз возвращался к предполагаемому