1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Я вёл, Петька шёл за мной, на расстоянии двух-трёх шагов, повторяя мой путь. Двигались по лесу, избегая открытых участков, придерживаясь кромки деревьев. Утренний туман стелился низко, молочной пеленой покрывая луга и лощины, и это было нам на руку.

Шли примерно час.

Туман начал рассеиваться, сквозь его клочья проступали крыши деревенских изб.

Мы залегли на опушке ельника, метрах в трёхстах от крайних домов. Я достал старый, потёртый бинокль, который Соколов выдал мне вместе с наганом и стал рассматривать пустую деревенскую улицу. Дома стояли с закрытыми ставнями, огороды были не тронуты, капустные кочаны зеленели на грядках. У здания правления торчал голый шест, на котором наверняка раньше гордо развевался советский флаг. Отыскал взглядом колодец, стоящий чуть в отдалении, где тоже никого не было, а затем повернул голову и заметил немецкий мотоцикл с коляской. Рядом с ним на лавочке сидел солдат в мышино-серой форме, положив автомат на колени.

— Один, — прошептал Зуев, который тоже разглядел фигуру.

— Пока один, — поправил я, — Смотри внимательнее.

Я перевёл бинокль правее. У правления стоял трёхосный грузовик с брезентовым тентом. Рядом с ним курили двое солдат, опираясь на борт, ещё один выходил из здания правления, неся что-то в руках.

— Четверо, — посчитал я, — Нет, пятеро. Во-он ещё один, у калитки.

— Дай, — Петька протянул руку, прося бинокль.

— Держи.

Зуев припал к окулярам, вглядываясь вдаль.

— Похоже на передовой дозор, — прошептал я, — Пять-шесть человек, один мотоцикл, один грузовик. Скорее всего, квартирьеры. Они готовят деревню для размещения более крупного подразделения.

— Откуда ты это знаешь? — Петька посмотрел на меня.

— Логика. Разведчики не стоят на месте, они двигаются, эти же расположились, курят, осматривают строения. Значит, готовят базу.

Петька кивнул, приняв объяснение.

Я вернул себе бинокль и продолжил наблюдать. Через полчаса дверь одного из домов открылась, и из неё вышел ещё один немец, таща за руку старуху в тёмном платке. Женщина шла с трудом, постоянно спотыкаясь и падая, а солдат тащил её, как мешок.

— Тварь, — сквозь зубы выдавил Петька, выхватывая бинокль.

— Тихо, — произнёс я, — Наблюдаем, запоминаем.

— Он бабку тащит, как какую-то блохастую псину!

— Вижу. Сейчас мы ничем не поможем, только себя выдадим, а если нас засекут, задание будет провалено, и информация, которая может спасти десятки жизней, до Соколова не дойдёт.

Петька сжал зубы так, что на скулах побелела кожа. Я видел, как ходят его желваки, как сжимаются кулаки, и знал, что творится у него внутри, потому что чувствовал то же самое, но двадцать лет службы научили меня давить эмоции, когда это необходимо.

Мы видели, как Старуху выволокли на середину улицы.

Я смотрел в бинокль, стараясь не упустить ни единой детали, и чувствовал, как внутри нарастает ледяное спокойствие, когда гнев и ярость задвигаются на задворки сознания. Так было в Чечне, когда мы входили в разрушенные кварталы и видели трупы женщин и детей, а ещё в Сирии, когда на КП приходили снимки, сделанные дронами после работы боевиков по мирным кварталам.

Бабка оказалась маленькой, ссохшейся, одетой в тёмный платок, повязанный низко на лбу, практически до самых бровей. Она не кричала и не сопротивлялась, просто стояла, покачиваясь, будто не понимала, зачем её вытащили из дома. Из-под платка выбивались седые космы, а ноги едва держали тощее тело.

Солдат, тащивший её, что-то бросил офицеру, который в ответ коротко кивнул. Я уловил обрывки нескольких слов, прозвучавших по-немецки.

— Что они говорят? — прошептал Петька, сильнее вдавливаясь в землю рядом со мной.

— Спрашивают про партизан. Видимо, допрашивали старуху в доме, она что-то не так сказала или просто промолчала, не собираясь разговаривать с ублюдками.

Невысокий, плотный немец в фуражке, явно не рядовой, скорее обер-лейтенант или гауптман, подошёл к бабке и наклонившись к ней, начал что-то спокойно и негромко говорить.

Старуха подняла голову.

Я отчётливо увидел, как она посмотрела на немца в ответ и сделала это не снизу вверх, как обычно смотрят испуганные люди, а прямо в глаза.

Офицер скривился, словно проглотил лимон и повысив голос, тряхнув старуху за плечи.

В ответ бабка что-то твёрдо произнесла и плюнула немцу в лицо.

Фриц утёрся, и отступив на шаг, расстегнул кобуру.

Петька рядом перестал дышать.

— Не смотри, — произнёс я тихо, сквозь зубы.

— Отстань, — хрипло ответил Зуев, отмахиваясь от меня.

Выстрел ударил сухо и коротко, как щелчок кнута. Эхо прокатилось над деревней, вспугнув ворон с крыши амбара, и чёрная стая рванула в небо с истошным карканьем, и на несколько секунд их крик заглушил всё остальное.

Старуха упала.

Она не вскрикнула, не всплеснула руками, просто осела на бок, как падает мешок с зерном, когда перерубают верёвку. Тёмный платок сбился, обнажив белые как снег волосы, и я увидел, как по пыли деревенской улицы расползается тёмное пятно.

Немцы стояли полукольцом. Офицер убрал пистолет в кобуру, застегнул клапан, и развернувшись, пошёл обратно к грузовику. Солдаты потащились следом за ним, как ни в чём не бывало, один даже закурил на ходу. Тело бабки осталась лежать посреди дороги.

Я повернул голову, глядя на Петьку, который уткнулся лицом в траву и мелко дрожал, но не от страха, а от ярости. Я видел, как его пальцы впились в землю, выдирая клочья мха и дёрна, как ходуном ходили плечи. Парень не плакал, он сотрясался всем телом, словно через него пропустили электрический ток.

Несколько секунд я молчал, давая ему время прийти в себя, затем положил руку на плечо, крепко сжимая, тем самым приводя в чувство.

— Петька, дыши, — произнёс тихо.

Зуев медленно поднял голову.

Лицо парня было серым, губы побелели, а в глазах стояло что-то, чего я раньше не видел. Это был не просто гнев, не мальчишеская обида, это была настоящая, взрослая ненависть от которой сводит скулы и стекленеет взгляд. Такая ненависть либо убивает человека изнутри, либо закаляет его навсегда.

— Я их убью, всех, — произнёс Петька почти беззвучно, — За эту бабку, за деревню, за всё.

— Убьёшь, — ответил я ровно, — но не сейчас.

— Почему? — парень почти сорвался на крик, и мне пришлось сжать его плечо до боли.

— Тихо! — прошипел жёстко, — Заткнись, Петька, услышат!

— Плевать.

— Возьми себя в руки.

Петька стиснул зубы и замолчал. Тело его продолжало подрагивать, но друг усилием воли заставил себя лежать неподвижно.

— Неужели мы просто так оставим этих уродов здесь? А если в деревне ещё люди остались… дети? — прошептал Зуев, — Расстрелять их издалека и вся недолга.

— Потому что Соколов приказал не