Казачонок 1862. Том 10 - Сергей Насоновский

Он покачнулся. Медленно поднял лицо к небу. Единственный глаз следил за черными птицами, продолжавшими кружиться над местом побоища.

Растрескавшиеся и окровавленные губы Остапа в последний раз растянулись в знакомой мне нахальной улыбке.

И азовец рухнул замертво.

Карканье воронов слилось в сплошной гвалт. Камни Шипки поплыли перед глазами, а потом меня резко вышвырнуло из сна в реальность.

Я открыл глаза.

В этот раз надо мной белел ровный потолок, из окна падал непривычно яркий солнечный свет. Луч лежал поперек кровати, подсвечивая чистую простыню. В комнате пахло свежим бельем, лекарствами и немного печным дымом.

Несколько секунд я лежал, прислушиваясь к себе. Под левой лопаткой тянуло, но уже не так сильно. Дышалось свободнее, чем в моменты прошлых пробуждений. Грудь еще отзывалась тупой болью, зато воздух проходил в легкие без прежнего сипения. Голова тоже не раскалывалась, как раньше. Только вот слабость никуда не делась.

Но хотя бы не помер, а пошел на поправку — уже хорошо.

Я повернул голову и огляделся. Светлая приличная комната, небольшой шкаф, стул у кровати, на столике графин с водой и лекарства. За окном — чистое весеннее небо.

Похоже, я все еще в Ставрополе.

Я уперся ладонью в матрас и попробовал приподняться. Но лишь стоило оторвать голову от подушки, как комната качнулась, перед глазами поплыло, в ушах зашумело. Пришлось лечь обратно.

— Вот же зараза... — недовольно прошептал я.

Полежал, отдышался и попробовал еще раз. Теперь действовал осторожнее. Подтянулся к краю кровати, ухватился за спинку... Уже успел свесить одну ногу, когда открылась дверь.

В комнату вошла Марья с миской и сложенным на руке полотенцем. Увидев меня, замерла, широко раскрыв глаза.

— Господи милостивый... Григорий!

— И тебе доброго утра, Марья, — просипел я хриплым голосом. — Только ты уж не кричи, ради Бога.

Женщина поставила миску на стол и метнулась к двери.

— Андрей Павлович! Андрей Павлович, скорее! Он очнулся, Гриша очнулся!

В коридоре загрохотали шаги. Афанасьев влетел в комнату, остановился у кровати и несколько секунд молча смотрел на меня, а потом заулыбался довольно:

— Ну наконец-то, братец! А то мы уже заждались все.

Он сел на край стула и взял меня за запястье, словно проверяя пульс.

— Рад вас видеть, Андрей Павлович, — сказал я. — Воды бы...

Марья налила воды из графина. Рука у меня дрожала, поэтому она придерживала кружку снизу. Вода оказалась чуть теплой, но мне сразу полегчало.

Афанасьев все это время улыбался. Усталый, осунувшийся, но сейчас он словно помолодел на несколько лет.

— Вот уж умеешь ты людей до седых волос доводить, Прохоров. Столько времени в горячечном бреду проваляться! Первые две недели мы вообще думали, что все, не выживешь. Врач тебе один шанс из десяти давал.

— Две недели? — переспросил я, решив, что ослышался.

— Две, — подтвердил он. — Жар не спадал, рана воспалилась, дышал ты вообще через раз. Марья ночами возле тебя сидела, доктор почти каждый день приходил. Потом кризис миновал, и ты понемногу пошел на поправку. Еще неделю почти беспробудно проспал, но уже без прежней горячки.

Я уставился на него, пытаясь осмыслить услышанное.

— Так сколько же я здесь валяюсь?

Андрей Павлович откинулся на спинку стула.

— Четвертая неделя пошла.

— Чего?!

Я снова дернулся вставать. В голову тут же полезли мысли о станице, деде, парнях, лошадях, Хане и делах, которые без меня могли пойти наперекосяк.

— Ты что творишь? — сердито остановил меня Афанасьев. — Лежи! Тебя с того света едва вытащили, а ты уже куда-то бежать собрался.

— Три недели, Андрей Павлович!

— И что? Еще день полежишь — мир не рухнет. Рано тебе бегать, Гриша, успеется, — уже мягче сказал Афанасьев. — Врач сегодня придет, сам поглядит и скажет, когда можно садиться и вставать. А пока не дури.

Спорить в таком состоянии я не стал. Закрыл глаза, переждал приступ слабости и, вспомнив кое-что очень важное, спросил:

— Ленька-то как? Он где?

— Жив твой Греков, не переживай. Уже своими ногами ходит. Рана его заживает хорошо, хотя крови он тоже потерял порядочно.

— Значит, и он выкарабкался, — я с облегчением выдохнул.

Афанасьев кивнул и добавил:

— Между прочим, это он тебя спас.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Черкасова после первого выстрела подошла добивать тебя. Греков в тот момент уже рядом был и успел выстрелить раньше. Пристрелил он старуху, хотя и сам-то едва живой был.

— Вот, значит, как... Спасибо Леньке...

— Завтра, если врач разрешит, встречу вам устроим. Леню приведут сюда, заодно и остальных твоих разбойников приглашу.

— Они до сих пор в Ставрополе?

Афанасьев усмехнулся.

— А куда их отсюда выгонишь? Я предлагал отправляться в Волынскую, чтобы успокоили родных. Да и толку здесь от них? Но они ни в какую. Семен за всех заявил: Гриша вернется в станицу вместе с нами, "со щитом иль на щите". И никак иначе.

Услышав фразу древних спартанцев, о происхождении которой как раз я и рассказывал ребятам, невольно заулыбался.

— Но, слава Богу, обошлось. Не придется им тебя на щите тащить, — хмыкнул Афанасьев.

Утро началось весело. Первой в мою дверь просунулась голова Данилы. Он быстро оглядел комнату, убедился, что я не сплю, и расплылся в широкой улыбке.

— Живой, братцы! — обернулся он в коридор. — Живой наш Гришка!

— Я все слышу вообще-то!

— Значит, и с ушами порядок, — продолжил он балагурить.

Данилу втолкнули внутрь. Следом вошли Семен, Васятка и Гришата. Ленька появился последним, придерживаясь ладонью за косяк. Двигался сам, но осторожно, видать, чтобы не тревожить заживающий бок.

Ватага завалилась в комнату и уставилась на меня, не скрывая радости. Глядя на их довольные моськи, я и сам улыбнулся.

— Ну? Чего встали, словно отпевать меня пришли?

Данила хохотнул первым, остальные подхватили. Даже Ленька, прижимая ладонь к боку хихикал.

— Не смеши его, дурень, — одернул брата Семен. — Швы же разойдутся.

— Так он сам начал, — Данила невинно развел руками.

Я хотел приподняться, но под левой лопаткой потянуло. Пришлось принимать пацанские нежности