Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Генеральный прогон вышел долгим. Генрик, понимая, что больше у нас репетиций не будет, гонял нещадно: с самого начала, требовал повторов, останавливал труппу на середине фразы, если ему что-то не нравилось, и заставлял играть снова, пока контрабасы не входили точно, а барабаны не переставали заглушать голос. К третьему часу у меня даже засаднило горло. Пришлось не просить — требовать перерыва. Иначе сорву связки, и концерта вовсе не будет. Легче всего было Насте — у нее не так много партий, а вот у того же Завадского тряслись руки — настолько он устал отбивать ритм за день. Однако под конец Венявский остался относительно доволен. Два отделения, шестнадцать номеров, и не осталось ни одного места, где мы поплыли бы. Когда последний аккорд затих под сводами, он постоял, послушал тишину, собрал листы и сказал только: «В целом — готовы». Большего одобрения, похоже, от него было сейчас не дождаться.

Настя после этого сразу поехала домой — усталая, но довольная. Мы договорились, что она отдохнет, поест, а к вечеру подъедет в Михайловский с Александрой. Няню, найденную через домовника, Александра вчера наняла и осталась ею довольна: женщина оказалась спокойная, немолодая, из опытных горничных по найму, и Софья при ней, по словам кузины, вела себя куда приличнее, чем при матери. Так что в четыре я отправил невесту с Тихоном до дома, переоделся в лучшее, что заранее захватил с собой, и поймал извозчика, доставившего меня в Михайловский дворец.

Я не опоздал, но и первым не приехал. Телега с мастеровыми и Костовичем уже стояла во дворе. На ней, прикрытое тряпками и рогожами, лежало что-то большое и тяжелое, и по тому, с какой натугой сдвигала телегу с места лошадь, я понял, что это как раз и есть наш двигатель.

Сами мастеровые топтались сейчас рядом с телегой — двое, как и говорил инженер, в сюртуках поверх рубах, с озябшими руками, которые они то и дело засовывали за пазуху. Сюртуки на них сидели неловко, видать, надеваны были впервые за год, и от этого мужики держались скованно, как держатся люди, которым велели быть приличными и которые боятся испортить чужое. На телеге вместе с тряпками валялись тулупы, которые они скинули видать недавно.

Тут же стоял Костович — в пальто, при шарфе, с той самой тетрадью под мышкой, к которой он, по-моему, прирос за эти недели. Завидев меня, он приподнял шапку.

— Роман Сергеевич, — сказал он, подходя. — Довезли. Теперь вот, ждем-с.

— Где ее ставить велено?

— Еще не говорили, — Виталий Степанович кивнул на подъезд. — Вышли двое лакеев, посмотрели на телегу, будто мы им тараканов привезли, и велели ждать.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Из подъезда вышел немолодой человек в ливрее, с той особой выдержкой, какая бывает у людей, служащих при дворце двадцать лет, посмотрел на телегу, на мастеровых, будто прикидывая, достаточно ли отдать приказ, или стоит все контролировать лично, и наконец указал рукой в глубину двора:

— В каретный сарай. Проезжайте туда, там двое наших покажут. Грязи не разводить, половики я велел подстелить. Инженер с подручными останется ждать там.

Мастеровые зашевелились, кто-то из них взял лошадь под уздцы, телега скрипнула и покатилась по двору, оставляя на утоптанном снегу колею. Костович пошел за ней, держа тетрадь у груди, как держат молитвенник.

И тут тот же человек обернулся ко мне, снял шапку и поклонился, как и положено перед дворянином обычному слуге.

— А вас, Роман Сергеевич, ее императорское высочество ожидает в малом кабинете, — сказал он. — Изволили приказать, как только прибудете, проводить к ней.

Я посмотрел на сарай, куда втягивалась телега, потом на окна дворца, за которыми горели уже свечи, и ступил на ступени.

Кабинет был небольшой, угловой, с окнами на двор — из тех комнат, где не принимают гостей, а работают. Елена Павловна сидела за бюро, заваленным бумагами, и держала в руке карандаш. Прическа у нее была высокая, с заколками и темными цветами, платье — тяжелого шелка, с длинным шлейфом, какой в обычной жизни не носят, но у нее это выглядело не смешно, а как военная форма.

— Садитесь, — сказала она, не поднимая глаз, и карандашом указала на кресло напротив. — До гостей у меня к вам разговор, весьма важный, о вашей дальнейшей судьбе.

Такое начало заставило насторожиться, но перечить и задавать уточняющие вопросы я не стал. Молча сел и принялся ждать продолжения. Она отложила карандаш, сложила руки и посмотрела на меня прямо, без враждебности и холодности, скорее настраивая себя и меня на то, что слова будут не пустыми и стоит их запомнить.

— Решено, что вы едете в Саратовскую губернию, во главе комиссии. Она отбудет из Петербурга в первых числах февраля, и в ней же будут те люди, которые до сих пор работали по реформе отмены крепостного права, пусть и не конкретно над вашим вариантом. Я имею в виду редакционную комиссию. Самарин, Черкасский, еще несколько человек, которых вы, возможно, не знаете. Вам с ними предстоит там работать.

Я кивнул и постарался сделать лицо попроще. Возникшее вначале напряжение ушло. Синицын не соврал: то, о чем он рассказал мне у кулис, сегодня повторила великая княгиня в своем кабинете, и не как слух, а как решение. Значит, все это уже утверждено и можно не сомневаться — на суде мне ровным счетом ничего не грозит. А ведь была небольшая опаска, что услышанный Артемом Михайловичем слух недостоверен.

— Что до комиссии, — продолжала Елена Павловна, — то государем решено так. Официально в ее главе стоит автор проекта, то есть вы. Вас известят, вручат бумагу, вам будут на местах кланяться чиновники и на вас станут ссылаться в бумагах. Но распоряжаться внутри комиссии станете не вы. Старшим при ней будет великий князь Константин Николаевич, пусть для остальных об этом и будет умолчано.

Она выждала чуть, следя, какое это на меня произведет впечатление.

— В случае нужды, он станет вам подсказывать, как вести дело. Иной раз прямо перед заседанием, иной раз за обедом, а иной раз — рукой, положенной вам на плечо при губернаторе, когда нужно, чтобы тот помнил, кто у вас за спиной. Но как мне было сказано — в первую