Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Но почему-то память бывшего носителя тела подсказывает, что это имеет большое значение.

* * *

К Лемке я заявился после полудня, и на этот раз в качестве покупателя.

У прилавка замёрзшая старушка брала грудной сбор, а сам Адам Васильевич за конторкой писал в свою книгу, по обыкновению ровно, буква к букве.

— Господин Салтыков. — Он отложил перо и поглядел на меня поверх очков. — По делу или за делом?

— За покупкой, Адам Васильевич. Продайте мне вон того молодца. — Я кивнул на стену за конторкой, где висела на доске стеклянная сажень со шкалой.

Местный термометр.

Лемке обернулся к стене, перевёл взгляд на меня, и в глазах его завелось знакомое мне осторожное любопытство. Такое у него бывало всякий раз, когда я затевал очередную авантюру.

— Термометр Реомюра. Восемь рублей. — Он выговорил цену с удовольствием и сделал паузу. — Дозвольте полюбопытствовать, для чего он вам? Погреба вы, сколько мне известно, не держите.

— Больных мерить, — прямо сказал я. Чем явно удивил своего партнёра.

Старушка у прилавка перекрестилась и на всякий случай отодвинулась. Помощник аптекаря за дальним шкафом перестал греметь склянками. Он уже давно, думаю, начал догадываться, что я с его «начальником» творю странные для века дела.

Но в дела эти лезть не решался.

— Больных? — вскинул брови Лемке.

— Больных. И начну прямо сейчас, с вас. — Я снял прибор со стены. — Становитесь, Адам Васильевич. Наука требует жертвы.

Отказать мне он не сумел, любопытство в нём всегда перевешивало стеснительность. Сюртук он, впрочем, снимать отказался наотрез, и стеклянную сажень мы пристроили ему под мышку прямо так, сквозь рубаху, доской наружу. Стоял он у конторки прямой, торжественный, придерживая прибор локтем, как держат знамя, и вид имел до того учёный, что старушкаа забыла про свой сбор и глядела на нас, приоткрыв рот.

А скрывать от простого люда мне было нечего. Всё равно повторять за мной никто не станет. Тут не шпионы, окружают нас обычные пациенты.

— И долго мне так? — спросил Лемке через минуту.

— Четверть часа. Стекло студёное, ему согреться надобно.

— Четверть часа, — повторил он и вздохнул. — Больной за четверть часа семь раз передумает болеть.

— Вот! — воскликнул я. — Адам Васильевич, вы, как и всегда, мыслите правильно. Запишите эту мысль, она нам ещё понадобится.

Он стоял. Старуха ушла со своим сбором, пришли двое новых больных, и помощник шёпотом объяснял им от дальнего шкафа, что Адам Васильич здоров и служит науке. К исходу четверти часа спирт в канале дополз до двадцати девяти делений с половиной, я отметил место ногтем и вытянул прибор.

В аптечном приборе Реомюра бежал подкрашенный спирт — для комнатной стены самое то. Но для моей задумки спирт не годился. Чтобы заставить работать волосяной перехват и не дать столбику упасть после подмышки, мне нужна была только жидкая, плотная ртуть. Спирт сквозь сужение просто просочится обратно, а ртуть встанет как вкопанная

Затем я поднёс прибор к окну, к свету. И покуда нёс эти три шага, столбик у меня на глазах пополз вниз. У окна он показывал уже двадцать восемь, а через минуту и вовсе стал близок комнатной температуре.

— Ну вот, извольте видеть. — Я повернул доску к Лемке. — Покуда я вашу температуру нёс к свету, вы у меня остыли на полтора деления. Живой, тёплый, а по прибору чуть ли не мертвец. Врёт?

— Не врёт, — Лемке насупился и потёр место под мышкой. — Стекло тепла не держит, оно его тут же и отдаёт. Мерить надобно, не вынимая, при самом больном свечу держать.

— А ежели больной мечется? А ежели дитя? А ежели свечи в подвале нет? — Я поставил прибор на конторку. — Вот вам, Адам Васильевич, вся задача. Потому и пришёл. Появилась у меня идея создать прибор в ладонь. Скорый. И чтоб показание держал, вынутый, покуда его не стряхнёшь. Тогда лекарь станет мерить жар числом, а не на глазок.

Лемке молчал долго.

— Держал показание… — проговорил он. — Это как же? Спирт сам собою в канале не встанет.

— Встанет, ежели канал ему в одном месте пережать. Волоском. И не спирт, а ртуть, она и скорее, и вернее. — Я выложил на конторку свой чертёж. — Глядите. Вверх продавится, вниз не пройдёт.

Он глядел в лист, и я по лицу видел, как у него внутри крутятся аптекарские жернова. Проба, склянка, весы. Потом он поднял на меня глаза.

— Кто вам такое выдует? Наши мастера тянут трубки для склянок, у них канал гуляет, где шире, где уже. Тут надобна работа тонкая… — Он пожевал губами. — Аким Фадеич разве что. На Васильевском, при стеклянном деле. Тянет для меня трубки под пипетки, единственный во всём городе, у кого канал ровный. Только упреждаю вас, господин Салтыков. Характер у него хуже его стекла. Тот хоть гнётся, когда горячий.

— Мне не характер его нужен, а руки.

— Все так говорят, — вздохнул Лемке. — А после приходят ко мне жаловаться на характер.

Восемь рублей я ему всё же оставил, и оглоблю забрал. Для первых проб сгодится и она, а сравнить новое всегда надобно со старым.

* * *

В Мариинской нынче принимал Никитин, а я сидел в углу приёмной, на табурете, и молчал. Занимался своими документами. Уговор у нас с ним теперь стоял такой. В некоторые дни я лишь даю ему от себя науку, а он справляется сам.

К полудню на лавке у дверей сошлись двое. Один из мастеров с Литейного, кашель глухой, глаза блестят. И молодая баба, кухарка из купеческого дома, эту привели под руки, шатало её от слабости. Никитин приложил ладонь ко лбу одному, потом другой, и я видел со своего табурета, как он мерит их одной и той же рукой и одним и тем же прищуром.

— Жар у обоих сильный, — объявил он мне через плечо. — Ровно одинаковый, Михаил Алексеевич, вот честное слово. Обоим бы липового отвару, тепла и лежать.

— А болезни у них одинаковые?

Никитин запнулся. Воротился к мастеровому, послушал трубкой грудь, у бабы поглядел горло и пощупал шею, где под челюстью стояли набухшие желваки.

— Разные, — признал он. — У этого в груди сипит, застудил. А у неё горло