Вы пришли умереть - Байтал Джи

За большой прозрачной панорамой виднелись мириады звёзд и галактик, что только предстояло усовершенствовать и заселить будущими «золотыми» планетянами, но единственный бог, у которого был ключ к тайне зарождения души, поглубже зарылся в кресло.

— Кажется, это были её воспоминания. Когда она растворилась… Перед этим она успела передать мне всё, что знала. Я начинаю понимать. Мы натворили немыслимое. Я допустил это, это всё моя вина. Но ты и отец… Вы знали больше, вы видели больше. Из-за ваших тайн, ваших грязных секретов я лишился её. Я ответственно заявляю, что с этого кресла не встану, пока снова не увижу Дану. На этом мои полномочия всё.

Можете говорить что угодно: что я — слабак, что сам виноват и поведение у меня не лучше, чем у дурачков с Х.13.12, что я — дитя неразумное. Если бы вы знали, как мне плевать, вы бы расплакались. Это не ваша вина, и не вина Отца, что Дана пошла к земельцам, признаю. Но если бы Отец не был таким заносчивым и доверился мне, рассказал тайну происхождения Даны, ни один волосок с её головы на эту помойку не упал бы. В этом ваша вина: твоя, Зен, его, не моя и не Даны. Скажу грубо, как земелец: Ебитесь с этим всем сами. Больше вы ни одного планетянина не получите, как и моё к вам расположение.

В панораме мелькнул хвост кометы: яркая красная полоса медленно проплывала, здороваясь и прощаясь с отрезком Вселенной, где она сегодня оказалась.

— На Земле, когда планетяне видят падающую «звезду», загадывают желание и обязательно шёпотом или мысленно, иначе не сбудется, — задумчиво пробубнел Каэль и шёпотом добавил. — Хочу умереть. Вдруг в божественном посмертии я встречу тебя.

Бог закрыл глаза и погрузился внутрь себя. На безмятежном лице застыла маска блаженного безразличия. И пока молодой бог глубже заходил в уголки слияния собственной памяти с памятью Даны, на Вневремение надвигалась беда, исправить которую мол только он.

«Если бы бумага могла передавать эмоции — любовь — яркие цвета, боль — серые, чёрные. Не думаю, что нужно было бы писать всякую чушь, а вложить в конверт лист — и всё бы было ясно, но увы, такого пока нет».

Она написала это в солнечный весенний день. Школа вот-вот должна была закончиться, а я со своим парнем пребывала в самом прекрасном периоде жизни, о котором вспоминает каждый с замиранием сердца — в периоде первой любви. Помню, как мы говорили о чём-то, и я невзначай бросила фразу «А попробуй написать книгу о своей жизни! Ну почему бы и нет, ведь ты столько пережила».

Она взяла ручку, лист А4 из пачки офисной бумаги и написала два коротких предложения. «Потом закончу», — сказала она, тепло улыбнувшись. Спустя время мы поссорились и на листе появились другие слова. Горькие от того, какими добрыми и чистыми они были. Горькими от того, сколько претерпел горя этот прекрасный человек, в том числе и от меня.

Не помню с исторической точностью всё, что было в тот короткий день. Однако наш маленький домик был весь залит светом. Совсем недавно это был, без преувеличения, сарай, остатки былой роскоши, в которой жили, пили и чёрти-чем занимались бездомные. Она купила его, весь ветхий и разрушенный, без куска крыши, с покатым полом и неровными стенами, с водой, что ключом била из пола. Деваться было некуда — лето развода не щадило, жить было негде, вот и самый неприглядный вариант стал той самой соломинкой, шансом, за который она ухватилась.

Возвращаясь в это воспоминание, я вижу её комнату. Окна открыты, ветер колышет гардины. На складном столе стоит большая ракушка — сувенир, который ей кто-то подарил. На стене висит моя фотография с выпускного в девятом классе. Рядом с ракушкой дисковый магнитофон, из которого играет либо рок, либо дискотека 80-х. Каждое утро выходного дня она включала магнитофон, диск любимых Led Zeppelin или AC|DC и начинала творить уют в нашем маленьком раю на двоих.

Смотрю вверх и вижу подсолнухи. Потолок был довольно неровный и потому она взяла плотный картон, краску и предложила сделать наше небо, то, на которое мы будем с удовольствием смотреть каждый день. Так появились наши подсолнухи. Поворачиваю голову и вижу её кровать. Рядом кресло и прикроватную тумбочку. Напротив кровати крошечный телевизор. Сейчас, когда отказываюсь смотреть какой-то фильм из-за того, что качество хромает, с улыбкой вспоминаю времена, когда из-за помех сам додумывал картинки, и ведь не было и мысли на это жаловаться.

Спустя пятнадцать лет я найду большом чёрном пакете, в который она бережно сложила все фотографии, что у неё были, ещё один крошечный обломок огромной мечты.

“Она курила солнце пустыни, потягивая крепкий кофе

Могла бы писать романы,

Такие, чтоб в бровь и рьяно

Но на лирику ей похер

Хотела весь мир обнять,

а мир отвечал тумаками

Кручинит людская грязь, как в недавние 18

Но продолжает врать

“Они невиновны, не сами,

попутал их бес лихой, поэтому обижают..”

Да что уж с них взять

Однажды мы тоже встанем

На их место”

Рядом с телевизором было трюмо. Большое зеркало и столик с её богатствами. Как же я засматривалась на её шариковые румяна. Она бережно хранила каждую палетку, каждую кисточку, флакон от духов, а в футляре помады всегда торчала спичка, ведь помада хорошая, и жаль было с ней расставаться. Особенно учитывая тот факт, что денег у нас было немного. Когда выбор стоял между купить что-то мне или себе, она всегда выбирала меня. А нужно было выбрать себя.

Но я не могу вернуться в прошлое, вдруг осознать груз будущего и закричать во весь голос: «Эй, если ты продолжишь выбирать других, а не себе, будущее тебя раздавит». Да и даже если бы смогла, она бы просто улыбнулась и продолжила бы жить для других, так как иначе просто не умеет.

Для неё не было хуже выражения, чем слово «мать». Вот «мама» — другое дело, это слово нежное, слово, выражающее отношение человека к родителю, трепетное. А вот её дочь упорно называла её матерью и