Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Мина у тебя от полтинника?

— Она самая. Штатной колышковой нет, а здесь корпус железный и разрывной заряд внутри. Для нашего дела сгодится. — Он вдавил в землю колышек, посадил мину хвостовиком вниз и прихватил проволокой. — Только помни: осколки от неё расходятся кругом. У самой проволоки ставить глупо, там одного переднего достанет. Ищи место, где остальные собьются, когда первый заляжет.

Ванька огляделся и показал на узкий выход между плитой и стеной.

— Туда. Передний за проволоку зацепится, остальные к стенке прижмутся.

— Вот теперь правильно, — сказал Кривошеин и повёл боевую растяжку у плиты.

Когда он устанавливал вторую мину, над кварталом взвилась ракета.

— Замри!

Ванька вжался в землю. Белый свет медленно прошёл по проходу, заглядывая в каждую яму. На краю провала негромко заговорили по-немецки, показались два силуэта. Один остановился, носком столкнул кирпич, тот покатился вниз и замер в двух шагах от Ваньки. Леший не шевельнулся. Ванька будто и не дышал. Наверху, он знал, бдит Саян и держит участок на мушке, и от одной этой мысли делалось спокойнее. Ракета погасла. Только тогда Кривошеин закончил прерванное движение.

Дальше пошла работа тихая и долгая. Кривошеин поставил ещё одну простую растяжку у выхода и на этом остановился: пять МУВов ушли в дело, два он оставил в запасе. Теперь все удобные подступы были перекрыты, а для себя оставалась одна узкая тропа.

— Теперь оба назад, по моим следам, — приказал Кривошеин. — Дальше у сапёра помощников не бывает.

Ванька с Лешим отползли к дому. Сапёр остался у заграждения один и несколько минут приводил его в боевое положение. Потом вернулся по собственным следам.

— Стоит.

Вернулись в дом, когда над развалинами уже серело. Коровин налил всем троим чая, а Ваньке, поглядев на его чуть подрагивающие руки, плеснул в кружку немного спирта.

Когда рассвело, Ванька поднялся к пролому, где дежурил Саян, и поглядел вниз из глубины комнаты.

Мёртвый проход между завалами лежал перед домом такой же серый и безобидный, как вчера. Ни проволоки, ни тронутой кирпичной пыли, ни спрятанных зарядов отсюда видно не было.

— Ну как? — спросил подошедший Кривошеин.

— Красиво… Будто и не делали ничего.

— Значит, всё сделано правильно.

Происшествие с ликвидацией и задержанием дезертиров, естественно, не осталось незамеченным. Особист приехал после обеда, на потрёпанной и посечённой осколками, серой от пыли «эмке». Машина перевалилась через глубокую колею и встала у крайней хаты, где размещались штаб и канцелярия медсанбата.

Первым выбрался невысокий сухощавый человек в шинели с командирским планшетом и кобурой для пистолета ТТ на ремне. Следом, из-за руля, вылез шофёр, а с заднего сиденья ещё один — сержант внутренних войск НКВД с ППШ на плече.

Сухощавый оправил шинель, оглядел кухню, палатки, часового у въезда, задержал взгляд на дыме над котлами и окликнул выглянувшего писаря. А второй, с ППШ, сразу прошёл к палаткам, где помещались выздоравливающие: ему, как вскоре выяснилось, поручено было отдельно принять объяснения у свидетелей.

Не прошло и получаса, как по всему медсанбату уже говорили, что «за снайпером нашим приехал особый отдел». И первым меня, конечно, нашёл Гришка, ковылявший так быстро, насколько позволяла раненая нога.

— Алексей, там это… из органов. За тобой! — выпалил он, и глаза у него стали круглые, как говорится, «по пять копеек»… — Так мы что, мы все скажем, как было, всем курсом, я и бумагу могу, коллективную!

За ним подтянулись остальные: Тимоха молчал, но встал так, будто уже собрался идти со мной, а Алия сказала, что её один из приезжих уже вызывал и всё записал, а она говорила, как было, но если надо, то…

Поправив платок, она нервно охватила пальцами запястье. Там, насколько я мог видеть, не было синяков или царапин — просто, видно, девушке всё ещё чудились железные пальцы того бандита, что пытался её уволочь.

— Нет, — осадил я всех. — Никто никуда не лезет и никаких коллективных бумаг… особый отдел не враг нам, товарищи… а если позовут — скажете правду, как всё произошло. Ясно?

— Ясно, — нестройно отозвались курсанты.

Хоть я и говорил твёрдо, а внутри было немного нехорошо. Потому что про разъезд-то я расскажу, как есть и бояться там нечего — прищучили дезертиров, которые стали бандитами… вот только проверять будут не один разъезд, а в моих действиях слишком много того, чего вчерашний десятиклассник ни знать, ни уметь не должен.

И если этот сухощавый приехал копать, то начнёт он именно с этого.

Но и не таиться же мне? Я шагнул к выходу — и у самых дверей меня перехватил Добрынин, оглядел, зачем-то одёрнул на мне ватник.

— Всё, что мог, я написал, и командир медсанбата тоже дал тебе характеристику. Дальше сам, Алексей.

— Сам — это я умею, — улыбнулся я. — Вы же меня знаете.

— Знаю… оттого и волнуюсь чутка.

Он хотел добавить что-то ободряющее, но не нашёл слов и просто кивнул.

В передней комнате писарь щёлкал костяшками счётов, а у полевого коммутатора вполголоса бубнила телефонистка, настойчиво вызывая кого-то. На стене висела карта путей эвакуации раненых, вместо сейфа у печки стоял окованный железом ящик для документов. Я прошёл во внутреннюю комнату, бывшую хозяйскую горницу, которую командир медсанбата на время уступил приезжему.

Особист сидел за столом, застеленным медицинской клеёнкой. Лампа не горела, хотя в горнице и среди бела дня стоял полумрак. На столе исходила паром железная кружка, рядом лежал раскрытый планшет, а перед ним папка с бумагами, разложенными по нескольким стопочкам, и с одного взгляда становилось ясно, что к разговору он готовился загодя, обстоятельно. Отдельно, чуть сбоку, лежала красноармейская книжка с запёкшимся тёмным пятном на обложке.

Я вошёл и доложил:

— Товарищ капитан, ефрейтор Сотников явился.

— Присаживайтесь. — Он кивнул на табурет и смотрел буднично, будто разговор был для него самым рядовым. — Нога у вас раненая, а вторая не казённая, чтоб на ней зазря стоять. Лейтенант государственной безопасности Лобанов, старший оперуполномоченный Особого отдела НКВД шестьдесят второй армии. Проверю обстоятельства, Сотников, да с вас возьму объяснение, а сойдётся оно с тем, что у людей записано — на том и разойдёмся.

— Понятно, — отозвался я.

А про себя подумал, что сейчас он представился мне истинным званием. Лейтенант госбезопасности на два порядка выше общевойскового лейтенанта, соответствует капитану.