Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн
Вышли с темнотой, как было назначено. Первое отделение — «Боевой», «Грозовой», «Выносливый», «Бесшумный» — растворилось в сумерках мористее; мы шли вторым: «Сторожевой» головным, за нами «Расторопный», «Страшный», «Смелый». Город за кормой убавлял огни, Золотая гора в последний раз ощупала нас прожектором — своих, для порядка — и отпустила. Впереди было сорок миль чужой ночи.
Первые мили шли по-человечески: зыбь в скулу, ровные семь узлов, строй держался, как нарисованный. Дитерихс, поднявшись на мостик с докладом, не удержался и сказал то, что думало всё его поколение: «Красиво идём, Андрей Николаевич». Шли действительно красиво — четыре тени на сером, след в след, как волки по насту. Я не стал говорить мичману, что красота ночного строя — самая короткоживущая из всех морских красот и её убивает первый же дождевой заряд. Пусть запомнит красивое. На эту ночь у каждого из нас было своё имущество: у него красота, у меня расписание.
Дождь догнал нас через час, как по расписанию — по моему расписанию, которому он был обязан не подчиняться и подчинялся. Сначала редкий, потом гуще, потом сплошной: тёплый, плотный, мартовский дождь Жёлтого моря, съедающий горизонт, гасящий пену на гребнях, стирающий разницу между водой и небом. Кильватерный огонь «Расторопного» за кормой, синяя точка под козырьком, мигнул, расплылся и стал угадываться через раз.
* * *
К полуночи мир сузился до размеров мостика.
«Сокол» на зыби в дождь — это особый род верховой езды: миноносец не всходит на волну, а прошибает её, и вода идёт через полубак тугими пластами, и мостик ловит то, что не успело стечь. Мы стояли в дождевиках, как четыре водосточные трубы: Огарёв, я, рулевой Жилин и сигнальщик, бесполезный теперь, как подзорная труба в чернильнице. Дитерихс мок у аппаратов, и я ему не завидовал: на юте было ещё мокрее.
— Андрей Николаевич. — Огарёв наклонился к моему уху, потому что дождь и машины съедали слова на втором шаге. — Принимайте управление. Ваша ночь: вы её год ждали — вам её и вести. Я постою рядом.
Вот так, посреди Жёлтого моря, в дождь, я получил свою палубу — не приказом по эскадре, а четырьмя словами на ухо. «Я постою рядом» было сказано так, как говорят «я тебе верю», только по-морскому, с поправкой на устав.
Я повёл. И первые же полчаса поняли меня с ночью так, как не понимали все книги разом. Одно дело знать, что «отделение растянулось и потеряло строй», и совсем другое — самому решать каждые три минуты: прибавить и насадить «Расторопного» на свою корму при следующем сбое его машины, убавить и порвать нитку с концевыми, посветить и собрать на луч всё, что охотится в этом дожде. Я держал семь узлов, держал счисление по лагу и компасу, не веря ни тому ни другому больше чем на милю, и каждые десять минут оборачивался на синюю точку за кормой.
В час ночи нас едва не убили свои. Сбой машины у «Расторопного». Его бросило из струи. Он вынырнул из дождя справа, в полукабельтове, чёрный, без огней, лоб в лоб нашей раковине. Жилин рванул штурвал раньше команды. Я дал «полный» одной машиной. «Сторожевой» вывернулся, дрожа всем корпусом. Чужой форштевень прошёл за кормой — рукой подать. Никто не вскрикнул. На это не было времени, а потом стало не нужно. Сидоренко справился со своей машиной за минуту, выправил ход и молча встал обратно в струю, как ни в чём не бывало. Дождь съел и это.
— Запишите в журнал, — сказал Огарёв из темноты. Голос был ровный. — «В час пополуночи разошлись с „Расторопным“ вплотную». И всё. Без прилагательных.
Без прилагательных. Так здесь жили. Ночь работала против нас простым перебором: машина, дождь, струя, глаз рулевого. Каждые десять минут она брала новую карту. Мы пока отбивались.
В четверть второго точка пропала.
Мы сбавили до самого малого. Ждали. Жилин свистел в дождь условным — горохом об стену. Я приказал показать на корму затемнённый гакабортный на две минуты — риск, на который имел право головной, собирающий своих. Дождь съел всё.
Три минуты тишины. Только машины и дождь. Я считал варианты, как патроны. Ждать здесь — нельзя: снос, банки, время. Ворочать назад — нельзя: четыре корабля без огней ищут друг друга на контркурсах, на семи узлах, в дожде, и это уже лотерея с миной в барабане. Светить — нельзя. Звать — нечем. Оставалось одно. Самое трудное в морском деле: продолжать по плану и доверить отставшим их собственные головы.
— Строй потерян, — сказал я Огарёву то, что он видел сам. — «Расторопный», полагаю, держится: у него Сидоренко лаг читает как псалтырь. Концевые оторвались раньше — на той циркуляции у банки.
— Решение? — только и спросил Огарёв. Он экзаменовал меня даже теперь — или, вернее, он уже не экзаменовал, а принимал работу.
— К точке рандеву у Эллиотов им не собраться, искать друг друга в этом — топить друг друга. Иду по плану: осмотр кромки стоянки, время на осмотр — час, и домой с запасом к рассвету. Если они живы — сделают то же самое: план у всех один.
— Добро, — сказал Огарёв и отступил на полшага, в темноту. Палуба осталась моей.
Эллиоты мы взяли по счислению — чёрная зубчатая масса чуть чернее ночи, угадываемая больше лбом, чем глазами. Легли на кромку, сбавили до тихого. Если где-то здесь и стояла японская манёвренная база — миноносцы, угольщики, плавмастерская, всё то, что я помнил по схемам блокады, — то этой ночью она была укрыта дождём, как чехлом. Дважды сигнальщик хрипло докладывал тень; дважды тень оказывалась дождевым зарядом, гуще прочих. Аппараты стояли готовыми, Дитерихс на юте, наверное, молился — не о том, чтобы пронесло, а о том, чтобы не пронесло: двадцать два года.
Один раз мне показалось — не тень, а звук: сквозь дождь и собственные машины как будто простучал чужой винт, частый, миноносный, справа, со стороны открытой воды. Жилин тоже поднял голову. Мы переглянулись — два уха против одной ночи, — и звук ушёл, как не было. Может, дозорный японец обходил свою