СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук
— Думаю, Павел Анатольевич придумает, как сделать всё по уму, — сказал я Мишке. — По крайней мере, попытка не пытка. Надо пробовать провернуть эту схему. По-другому мы на станцию никак не попадём. Это факт.
— То есть дело за малым. — Карасев хлопнул здоровой рукой меня по плечу и радостно заржал. — Осталось, чтобы товарищ Абакумов отдал приказ, о котором сам пока ещё не догадывается и который ему навяжут вообще из другого ведомства.
— Ага. И чтобы Митя Светлов расстарался.
Мишка перестал ржать, обернулся к полуторке, задумчиво поглядел на комсомольца.
— Ну иди, — сказал Карась. — Договаривайся. Уж что-что, а голову ты умеешь задурить знатно.
Я двинулся к полуторке. Мишка подумал немного и рванул следом. Топал за мной и тихо похохатывал себе под нос. Больше всего в сложившейся ситуации его веселило, как я Митю Светлова обведу вокруг пальца и заставлю делать то, что нам надо.
Но самое удивительное — напарника вообще не волновала возможная вылазка за линию фронта. Очень далеко за линию фронта, если говорить честно. Прежде нам не приходилось проворачивать ничего подобного.
Пожалуй, Мишку даже будоражила такая перспектива. В нём проснулся тот самый азарт ростовского марвихера, с которым я часто сталкивался за эти два года. Правда, в последнее время настоящая Мишкина натура проявлялась всё реже. После Одессы, когда Карась засветился перед ворами, он старался прошлой жизни больше не касаться.
А Карасев реально засветился, как мы и опасались. После всего, что там произошло, воры сделали верный вывод: Миша Артист ссучился. О чём ему и заявили. Не лично, конечно. Не рискнули. Но записочку передали.
В ней, в этой записочке, чёрным по белому было написано — товарищ командир может, конечно, гулять по улицам любого другого города сколько угодно, но одесский воздух ему теперь противопоказан. Слово «командир» было написано большими буквами. Намёк — прямее не придумаешь.
Мишка тогда прочёл маляву, помолчал и часа на два смылся к морю. Хотел побыть один. Я ему не мешал, с разговорами не лез. Тем более нам как раз выделили целый вечер для отдыха.
Вернулся Мишка спокойный, улыбчивый, как ни в чём не бывало. Но я точно знал: заноза в сердце у него всё равно сидит. Не так просто принять, что вся твоя прошлая жизнь обнулилась полностью. Да ещё такая жизнь — правильная, воровская. Для Мишки она была не чем-то случайным, а единственным, что он знал.
И вот теперь у нашего товарища капитана снова заблестели глаза.
Я подошёл к кузову. Задний борт был откинут, а в самом кузове разворачивалась настоящая драма.
— Товарищ лейтенант, я эту опись третий раз читаю. — Чужой, незнакомый голос звучал скучно и обречённо. — По пункту четырнадцать у вас значится «папки картонные, связка, шестнадцать штук». Вот они, ваши папки. Считал при вас. Их четырнадцать. Видите?
— Значит, две в другом ящике, — упрямо ответил Зотов.
— Не имеют права быть в другом ящике, — категорично заявил незнакомый голос. — У меня приёмка по описи, а не поиски по всему кузову.
— Товарищ старший лейтенант, при транспортировке груз сместился…
— Груз у вас не сместился. Груз у вас перемешался. Это разные вещи.
Мы с Мишкой переглянулись. Он тут же отрицательно покачал головой и сделал шаг назад. Мол, давай сам, Соколов, мне туда точно не надо. Я показал капитану кулак и сунул голову под брезент.
Лёня сидел на корточках среди раскиданных бумаг, красный как рак. Напротив, на одном из ящиков, устроился худой старлей в очках, с крайне желчной физиономией. Приёмщик из отделения трофейных материалов, судя по всему.
Оба выглядели так, будто вот-вот вцепятся друг другу в глотку. Причём старлей был точной копией Зотова, имею в виду — в своей приверженности точности и правильности. А потому с удовольствием посмотрел бы на эту драку. Как они будут расписывать порядок ударов и согласовывать допустимые приёмы, прежде чем дать сопернику в морду.
— Как успехи? — поинтересовался я серьёзным голосом.
Зотов вскинулся, дёрнулся встать, стукнулся головой о дугу.
— Товарищ старший лейтенант! Виноват. Тут расхождения по трём пунктам…
— По четырём, — уточнил приёмщик, не поднимая головы.
Он что-то методично записывал в большую книгу.
— По трём! Я четвёртый нашёл, — возмутился Зотов.
— Найдёте — будет по трём. Пока по четырём, потому что нашли вы только на словах. Будьте любезны, предоставьте находку.
Прелестно. Этим двоим лучше не мешать.
Так даже лучше. Пусть старлей роется в мешках. Мне из этой кучи нужны конкретные бумаги, и забрать их лучше сейчас, пока всё не ушло в общий фонд Управления, откуда потом хрен что вытащишь без ста пятидесяти подписей.
— Лёня, — позвал лейтенанта, — будь добр. Как найдутся те самые бумаги… — Я многозначительно посмотрел на Зотова. — Их отложи в сторону.
— Но это совершенно недопустимо… — начал было старлей-приёмщик.
— Бумаги срочно требуются товарищу генерал-лейтенанту, — продолжил я, невозмутимо игнорируя его попытки заявить мне о порядке поступления документов.
Затем, не дожидаясь ответа, отошёл от кузова.
Можно не волноваться. Зотов душу вытрясет из старлея, но необходимые документы отложит в сторону. Как и журнал приёмки. Я его сунул в один из ящиков и точно помнил, что ящик был в третьем штабеле верхним. Теперь концов не сыщешь. Всё реально перемешалось. А ящики эти на одно лицо.
Я обернулся к Светлову. Тот всё так же стоял неподалёку, буквально шагах в пяти, и слушал ефрейтора. С тем сосредоточенным видом, с каким слушают человека, от которого ничего не нужно.
Только собрался отозвать Митю в сторону, как от капота, под которым продолжал возиться неизвестный тип, раздался возмущённый бас:
— … да куда ж ты, зараза, лезешь. Ну куда, я тебя спрашиваю? Ай, чтоб тебя…
Я встал как вкопанный. Потому что сразу узнал этот голос. Карась, который держался поблизости, тоже.
— Твою ж дивизию, — тихо произнёс он, а затем, отпихнув меня здоровой рукой, рванул вперёд.
Человек, которого мы приняли за механика, вылез из-под капота, выпрямился и посмотрел на нас с довольной улыбкой. Широкое