Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Елена Павловна стояла в дальнем конце зала, у высокого окна, и подле нее было несколько мужчин — все пожилые, кто-то в орденах или в дорогом шитом платье, и одна дама в синем бархате. Я подошел не сразу: гости стояли плотно, а голоса их доносились до меня еще шагов за пять, и я успел расслышать, что говорили о моем двигателе.

— … меньше паровой в три раза, но и котла нет вовсе…

— Котел-то у нас везде, где ему быть надлежит, а вот чтобы без пара и без воды…

— И сколько она проработала на одном баке?

Я вошел в круг и поклонился. Разговор на полуслове оборвался, и все обернулись ко мне с тем любопытством, какое бывает у людей, читавших бумагу и впервые видящих того, кто ее написал.

— Господа, — сказала Елена Павловна ровно, как объявляют следующий номер, — это Роман Сергеевич Винокуров, о котором я вам говорила. А это, сударь мой, те из моих гостей, кому ваша диковина показалась достойной того, чтобы выйти из теплого зала во двор.

Она назвала их по именам и чинам, и я постарался запомнить главное: генерал-адъютант с седой щеткой усов, ведавший артиллерийским делом; статский советник из горного ведомства, человек с длинными пальцами и внимательным взглядом; дама в бархате, жена одного из сановников, которую, как я понял, вело не дело, а жадное любопытство; и двое промышленников — один немолодой, толстый, с золотой цепочкой по животу, другой сухой, чернявый, с быстрыми глазами. Их Елена Павловна представила короче всех: Плешков и Гундобин, оба держат заводы и оба, судя по тому, как они на меня смотрели, знали о моем деле больше, чем я о них.

— Идемте, — сказала княгиня. — Нечего нам стоять у окна и судить о машине по разговорам.

Двор встретил нас морозом, из-за угла тянуло ветром, у ворот переминались чужие кучера с заиндевелыми бородами. Лакеи шли впереди с фонарями и подсвечниками, у сарая уже стоял человек в ливрее и держал створку открытой. Внутри, в желтом свете нескольких свечей, двигатель ждал на козлах — серый, тяжелый; Костович стоял подле него, как часовой, а мастеровые жались к стене.

— Заводите, — велела Елена Павловна.

Мастеровой крутнул ручку, машина чихнула и зашлась тем же злым стуком. По сараю пошло эхо, сизая вонь выбилась с выхлопом, кто-то из гостей отшатнулся, дама полезла за платком.

— Вот это, ваше высочество, — сказал генерал-адъютант, наклоняя голову к машине, — стучать будет на полверсты. У меня на батарее каждая лошадь взбесится.

— Котла нет, как вы и говорили, — покивал горный советник, обходя двигатель сбоку. — Ни воды, ни топки. Сколько она весит?

Костович отвечал уже смелее и по делу: сколько проработала, сколько ест, где греется, сколько силы дает. Плешков и Гундобин не отходили дальше шага от машины. Толстый дважды присел перед ней на корточки, что при его животе было, надо полагать, делом нелегким, и все заглядывал под низ, где крутился маховик; сухой стоял сбоку и слушал инженера с тем недоверчивым видом, с каким купец слушает человека, который предлагает ему вложиться в сомнительное дело, сулящее высокий доход.

— Две-три силы, — произнес Гундобин. — Господин Винокуров, две-три силы — это мельница да мелочная лавка. Мне же надобно такое, чтобы на фабрике десяток станков тянуло.

— Так для того паровик имеется, — ответил я. — А эта не для фабрик в десять станков, она для малых, где пар не поставишь: там паровик сам стоить будет, как вся фабрика разом и доходность не даст. К тому же и дров к нему надо воз, а то и больше.

— Дров, — подхватил толстый Плешков и засмеялся, — дров надо воз, верно сказано. А бензин тот по штофу в час. Где его взять-то? Аптеки все обнести если только, и то не хватит.

— Покуда — нигде, — сказал я честно. — Потому что его сливают в ямы. Начнете спрашивать — появится.

— И воняет, — сказала дама в бархате, отнимая платок от лица. — Я, сударь, извините меня, не понимаю, в чем тут находка. Копоть, грохот, а Ее Высочество говорила, вы еще и на кареты его ставить желаете. Так не всякий извозчик согласится с такой громыхалкой связываться.

— А всякий и не нужен, — отозвался генерал-адъютант, которому, видимо, все же машина пришлась по душе, — потому что лошадей эта машина будет пугать безбожно. Но ежели поставить ее в лодку, ваше высочество, — посмотрел он на Елену Павловну, — без парового котла, с одним ящиком топлива — вот это я бы на переправах посмотрел. Лошадей вплавь можно пустить, а солдатскую утварь на ней переправить — милое дело.

Так и вышло, как я и думал: меньшинство нашло в машине грохот, вонь и слабость, но остальные — то, чего в ней было в избытке, когда смотришь не глазами барыни, а глазами хозяина. Малая мощность двигателя была известна и мне, и я это не скрывал. Дело решили не сила, не копоть и не шум, а цены: топливо, которое стоит копейки, экономия на дровах, и запуск в три оборота без часового прогрева. Тут уж начали считать прямо в сарае, на пальцах, поглядывая то на двигатель, то на Костовича, то на меня.

— Господин Винокуров, — сказал Плешков, отводя меня в сторону, когда мы вышли из сарая. — Дело ваше любопытно. Пока не станем его обсуждать здесь, не то место и время. Дайте мне послушать вашего инженера и поглядеть бумаги, и я скажу вам, сколько мои мельницы могут взять таких машин и что я дам за привилегию. А еще лучше — приглашаю вас к себе, чтобы в тишине и без лишних ушей все обсудить.

— И я хочу поглядеть бумаги, — подхватил Гундобин, подходя с другой стороны. — У меня по реке суда ходят малые и по заводам насосы имеются ручные, где паровик не поставишь. Ежели ваша машина настолько выгодна, я найду ей место у себя раньше, чем вы ее клепать будете успевать.

— Я готов, — сказал я. — Только предупрежу заранее: время у меня для визитов ограничено и в столице я пробуду не долго. В пятницу я связан