На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

-Сир.

-Мадам Воронцова.

Он предложил мне кресло у камина и сам подошел к низкому столику, взял фарфоровый чайник и налил ароматного настоя в чашку.

— Русские любят крепкий чай, не правда ли? — спросил он, протягивая мне дышащий фарфор.

— В России, государь, чай — это не напиток. Это повод для тихой беседы, — ответила я, принимая чашку.

Он усмехнулся и сел напротив. Пляска огня отражалась в его черных, словно обсидиановых, зрачках.

— Мадам, вы доставили мне редкое удовольствие, — начал он, и в его голосе прозвучала опасная бархатная интонация. — Я нашел в Париже человека, который знал мой бюллетень о победе до того, как я его продиктовал.

Я склонила голову в низком поклоне.

— Я искренне желала, чтобы этот бюллетень никогда не понадобился, государь.

Наполеон улыбнулся — тонко, без тепла.

— Побежденные всегда говорят это после битвы. Вы сказали до нее. Поэтому я вас и слушаю. Скажите мне, что теперь делает Александр? Молится? Сердится? Слушает англичан? Или, наконец, думает?

— Россия не забудет этого унижения, сир. У нас память длиннее, чем ваши победные сводки.

— Народы забывают унижения, если им дают выгоду, — отрезал он, подаваясь вперед. — Государи помнят их лишь тогда, если им нечем больше заняться. Вы назвали Вену. Вы назвали Аустерлиц. Назовите мне следующее место.

Я замолчала. В кабинете стало так тихо, что слышалось только дыхание огня. Император ждал, его пальцы нервно постукивали по столу.

— Молчание — плохая дипломатия, мадам, — его голос стал резким. — Оно всегда означает или страх, или измену.

Я подняла на него взгляд.

— Иногда оно означает милосердие, сир.

Он вскинул голову, в глазах вспыхнуло раздражение.

— Милосердие? Ко мне? Вы — единственная, кто осмеливается предлагать мне жалость?

Он долго изучал мое лицо, словно пытаясь разгадать код, который был ему недоступен. Он уже решил — я видела это по его застывшей позе, — что не отпустит меня. Знание, которым я владела, было для него одновременно и ядом, и самым ценным эликсиром.

— Вы останетесь в Париже, — произнес он, и в этих словах прозвучал приговор. — Не как пленница. Как гостья Империи.

— Гостья может уехать, сир, — тихо ответила я, понимая, что эта игра переходит в финал.

— Разумеется, — холодно парировал он. — Когда дороги станут безопасны. А сейчас мир охвачен огнем, который вы так старательно предсказывали. Я навел справки. Ваш покойный муж был посланником в Неаполе,потом в Лондоне. Он имел определенное влияние при дворе Екатерины Второй,и даже здесь,в Версале. Некоторые называли его даже шпионом.Вам удалось ускользнуть из Парижа в 1793 году,хотя вы были под надзором.И....Фуше нашел Лоренцию.

Я молча отпила еще чаю.

-Лоренция-ассистентка авантюриста именовавшего себя графом Калиостро.Она дала показания,что в 1779 году вы предсказали дату смерти и ему и князю Потемкину.С точностью до дня. Я потрясен ,мадам.

-А вот они мне поверили сразу,сир.

Легкая судорога пронеслась по лицу императора.

Он встал, давая понять, что аудиенция закончена. Когда я уходила, он даже не обернулся.

Когда я вышла во двор, Фуше уже ждал меня у кареты. Он не задал ни единого вопроса, но я видела, как он внимательно следит за моей реакцией. Позже, когда я уже была в своем особняке, ко мне прибыл его адъютант. Это был не приказ об аресте, а список новых правил.

Гвардейцы исчезли от ворот, но я знала — теперь слежка будет невидимой. Я стала для Наполеона «слышащей будущее», запертой в его личном пространстве.

Вечером, сидя в кабинете, я открыла ящик стола. Записала подробности разговора.

Он не арестовал меня, потому что боялся признать свой страх. Не отпустил, потому что не мог отказаться от власти над тем, что не понимал.

Я подошла к пустому стеллажу, где скоро должны были появиться новые книги, и коснулась дерева. Я была достаточно близко, чтобы слышать шепот грядущих катастроф, и достаточно крепко заперта, чтобы этот голос не прозвучал без его позволения. Партия продолжалась.Теперь я перестала быть птичкой в клетке,а стала птичкой на веревочке,привязаной за ногу.