Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Я взял трубку и поднёс к огню.

Над шариком, там, где стеклу полагалось идти ровно, канал сужался в нитку. В волос. Ровно в тот волос, который я рисовал на чертеже и который мастер объявил невозможным.

— Аким Фадеич, — сказал я, — а ведь это она и есть.

— Кто она?

— Та самая трубка. Которую вы мне обещали никогда не вытянуть.

Мастер перевёл глаза с меня на трубку и обратно. Взял её из моих рук, поднёс к огню сам, и я видел, как в его невыспавшихся глазах медленно происходит переворот. Всю жизнь этот человек бил прикушенные трубки как брак. А нынче ему объявили, что брак его дороже работы.

— Погодите. — Голос у него сел. — Это что ж выходит. Мне её нарочно надобно… прикусывать?

Да быть того не может… Я же всё разъяснил. А до него дошло только сейчас. Видимо, до последнего отказывался верить мне.

— Нарочно. В одном и том же месте, на одну и ту же нитку. Ровную часть тяните, как тянули, а над шариком специально портите, вот так и надо. Кто научится портить одинаково, тот и будет первым в этом деле на всю империю.

— Портить одинаково, — повторил Аким Фадеич с отвращением и восторгом разом. — Сколько лет стекло тяну, а такого заказа не слыхивал. Уж не обижайтесь на меня, барин, но звучит ведь, как дурость какая-то. Но ладно, раз настаиваете…

Ртуть мы загоняли в шарик тут же, при горне, теплом и постукиванием, и мастер запаял верх так ловко, что шва было не сыскать. А вечером у себя на кухне я устроил этой трубке экзамен, и принимал экзамен Гришка, как и всегда. Вечно мой первый подопытный. Гордый порученным до полного онемения.

Снегу с улицы я набрал полную миску. Трубку поместил в тающий снег. И принялся ждать. Как только настал тот самый момент, я чиркнул иглой по стеклу против столбика.

Вот и нуль!

Теперь в котёл. Столбик побежал вверх и встал. Чиркнул я и вторую метку.

Вот и кипяток.

А всё, что промеж этих двух царапин, поделим на равные доли, и будет у нас шкала, и будет она у всякой моей трубки одна, потому что лёд и кипяток всегда одинаковы.

— И чего оно делать будет? Что это такое? — не выдержал Гришка, глядя, как я делю расстояние.

— А будет оно, брат Гришка, градусником. Прибор, который жар меряет числом.

— Заместо руки, что ли?

— Заместо руки.

Гришка потрогал трубку пальцем, с уважением и опаской.

— Чудно-то как. А врать он не станет?

— В том и соль, что не станет. Рука врёт, глаз врёт, больной врёт. Все врут! — усмехнулся я. — А ему врать нечем. Он столбик.

* * *

Назавтра в Мариинской я устроил первое в этой империи измерение.

Больного я выбрал в дальней палате, горячечного мужика с грудной болезнью, из тех, про кого Никитин ещё вчера сказал бы «жар сильный» и был бы по-своему прав. Трубку я держал у него под мышкой, прижав руку, по часам, и Никитин стоял рядом, дышал мне в затылок.

— Тридцать девять делений с четвертью, — прочёл я у окна. — Запиши. Число, час, и сколько делений. И станешь мерить так каждые четыре часа, днём и ночью, и всякий раз записывать на этот лист. Не лечить по нему пока что, только писать.

— Тридцать девять? Что это за число такое чудное вышло… — задумался Никитин. — А зачем тогда писать, коли не лечить?

— А вот погляди дня через два на этот лист, тогда сам и ответишь, — заключил я.

Никитин унёс лист. А от дверей палаты уже гремел знакомый бас, потому что скрыть что-либо в больнице труднее, чем на базаре.

— Барин! А меня-то! Меня смерьте!

Карп восседал на своей койке, борода торчком, и глядел на трубку с азартом человека, который во всякой новой затее чует веселье.

Я смерил и его, куда деваться. Тридцать шесть делений с половиной, здоровое человеческое тепло, о чём я ему и объявил.

— А у Степаныча сколько намерили? — тут же спросил Карп, кивая на Никитина.

— У Алексея Степаныча не мерил.

— Как это не мерил! — возмутился Карп. — Вы его смерьте, барин, и мне скажи. А то ходит тут, командует. Может, во мне тепла-то поболе, чем в нём. Может, я тут самый тёплый лежу, а бандаж отчего-то мне одному прописали.

Логика была неуязвимая, карповская. Я пообещал ему, что смерю всю больницу по очереди и составлю ведомость, и он затих, удовлетворённый, а я записал себе в голову, что первый в истории спор человека с прибором случился в первый же день его службы. Быстро.

Даже для России быстро!

* * *

Вечер я просидел над листом со шкалой, вычерчивая деления начисто, и был почти счастлив.

Шум я услышал не сразу. Сначала где-то далеко хлопнула дверь, потом другая, ближе, потом по улице пробежали, тяжело, вразнобой, и у канцелярии на углу загудели голоса, много голосов, гуще и гуще, хотя час стоял поздний и морозный, не для гуляний.

Я отложил перо и подошёл к окну.

По улице, к канцелярии, шли люди. Шли из домов, кто в чём, накидывая шубы на ходу, и в окнах напротив один за другим загорались огни, как загорались они этой ночью, надо думать, по всему городу.

Внизу хлопнула наша дверь. По лестнице протопали бегом, и Гришка влетел ко мне, со снегом в волосах, и лицо у него было такое, что я поднялся ему навстречу.

— Барин… — Он хватал ртом воздух. — Там… у канцелярии читали… Курьер, говорят, прискакал из армии, ночью ещё. Сказывают… — он сглотнул и выговорил шёпотом, — сказывают, разбили наших. Под местечком каким-то, не выговорить. Наголову, говорят, разбили. И государь едва ушёл. Врут ведь, барин? Скажи, что врут. Быть же такого не может, чтобы наших…

Я стоял у окна и глядел на огни, зажигающиеся по всей Литейной.

Аустерлиц дошёл до Петербурга. Одиннадцать дней я носил это знание один, и вот теперь его узнавал весь город