1941 Другая реальность - Демьян Копьёв
Зажмурился, крякнул, и по его серому лицу медленно разлилась краска.
— Хорошо-то как, — протянул он с чувством, — Вот это, Нюра, я понимаю, дело, — и тут же оглушительно чихнул.
Мария Тимофеевна тем временем повернулась ко мне, и её лицо, только что мягкое от заботы о деде, вновь сделалось строгим и хозяйственным.
— А ты, Алексей, погоди-ка, — женщина оглядела меня с ног до головы, задержавшись взглядом на пропитанной кровью рубахе, и покачала головой, — Господи, да на тебе же живого места нет. Снимай всё, живо, постираю, к утру просохнет у печи.
Я посмотрел на себя. Рубаха и правда превратилась в бурую, задубевшую тряпку, липнущую к телу. Штаны тоже были заляпаны кровью от колена до пояса.
— Не стоит, тётя Маша, — произнёс я, — Не до стирки сейчас. Нам скоро уходить.
— Как это не до стирки? — она уперла руки в бока, — Ты в таком виде куда пойдёшь? Тебя первый же встречный за версту приметит, весь в кровище, как мясник с бойни. Снимай, кому говорю. Ишь ты, собрались уходить на ночь глядя. До утра в деревне переночуете. Нормально отдохнёте, покушайте, а утречком с новыми силами в путь.
Логика в её словах была, и я уже потянулся к вороту, но женщина вдруг замерла на полуслове, будто споткнулась о собственную мысль. Постояла секунду, глядя куда-то мимо меня, а потом махнула рукой.
— Да что ж я, дура старая… Стирать вздумала, кровь-то всё одно не отойдёт, погоди-ка.
Женщина развернулась и быстро прошла за перегородку, туда, где стоял сундук. Скрипнула тяжёлая крышка. Мария Тимофеевна опустилась перед сундуком на колени и замерла, склонившись над ним. Из глубины пахнуло нафталином и слежавшейся тканью.
— Вот, — произнесла она глухо, доставая аккуратно сложенную стопку одежды, — Сынка моего, Гришки, всё чистое, глаженое.
Мария Тимофеевна поднялась, прижимая одежду к груди, и я увидел, как задрожали её губы.
По моему молчаливому взгляду она поняла, что я хотел спросить.
— Забрали его в первый же день, — произнесла женщина тихо, — Двадцать три года всего, высокий, статный, первый жених на деревне… так что его одежда как раз тебе впору будет, ты вон какой вымахал, хоть и молодой ещё, — Мария провела ладонью по сложенной рубахе, разглаживая несуществующую складку, — Всё лежит вот, жду. А кого жду? Может, и нет уже моего Гришеньки на белом свете…
— Не надо так, тётя Маша, — начал я, — Верить нужно, что ваш сын вернётся.
Женщина сунула одежду мне в руки и отвернулась на мгновение, смахивая с глаз слёзы.
Рубаха и штаны оказалась из плотного, добротного полотна, которое хранило слабый запах домашнего мыла.
— А теперь пошли, обмою тебя. Нюра, полей нам!
Меня вывели в сени. Мария Тимофеевна притащила деревянную лохань и ведро тёплой воды, подогретой на той же печи.
— Раздевайся до пояса, — скомандовала тётя Маша тоном, не терпящим возражений, — И ты, Петя, тоже иди сюда, на тебе хоть и меньше крови, но тоже вон, забрызган весь.
Петька, который до этого молча топтался у двери, подошёл неохотно. Лицо у него было всё ещё бледное, отсутствующее.
Я стянул задубевшую рубаху через голову. Мария Тимофеевна намочила чистую тряпицу, намылила её обмылком хозяйственного мыла и принялась оттирать кровь с моих рук, шеи, груди. Вода в лохани почти сразу стала розовой, потом бурой. Женщина работала молча, сосредоточенно, как работают деревенские бабы, привыкшие обмывать новорождённых, покойников и раненых, не делая между ними большой разницы в смысле необходимого ухода.
— Худой ты какой, — пробормотала она, проводя тряпицей по моим рёбрам, — кожа да кости, кормить тебя больше надо.
— Я не худой, хмыкнул в ответ, просто жилистый. Вы не смотрите так, я сильный, — получилось как-то неловко.
Нюра поливала мне на руки из ковшика. Руки у неё всё ещё подрагивали, и вода лилась неровно: то струйкой, то плеском.
Когда дошло до лица, Мария Тимофеевна вдруг остановилась.
— Ох ты ж, — выдохнула она, — Щека-то у тебя…
Я и сам почувствовал.
Стоило тёплой воде коснуться левой щеки, как её обожгло, а следом по коже потекло что-то тёплое.
Рана, оставленная ногтями офицера, от уха до скулы, снова открылась. Запёкшаяся корка размокла, и кровь потекла заново, тонкими струйками, смешиваясь с водой.
— Царапина, — произнёс я, — Ерунда.
— Молчи уж, царапина, — Мария Тимофеевна нахмурилась, разглядывая мою щёку в свете лампы, — Это тебя чем так? Будто кошка драла.
— Ногтями, — ответил честно, — Офицер, когда я его… В общем, вцепился в лицо.
Женщина поджала губы.
— Нюра, неси-ка сюда чистую тряпицу да ту склянку, что на полке в горнице стоит, которая с мутной водой. Это спирт хлебный, дед на растирку держит.
Нюра метнулась в горницу. Из комнаты донёсся голос Михалыча:
— Мой спирт трогать? Нюрка, поставь на место, зараза ты этакая!
— Дед, там мальцу лицо обработать надо! — крикнула в ответ Мария Тимофеевна.
— А, лицо, это другое дело, — тут же смягчился Архип, — На дело святое не жалко. Только не всё выливай, оставь на донышке, для сугреву!
— Старый дурак, тебе что, бутыля самогона мало?
В ответ Михалыч что-то пробубнил, но я не расслышал, но всё равно, не удержался и фыркнул, хотя щёку тут же снова обожгло болью. Петька рядом тоже криво усмехнулся, впервые за последний час.
Нюра принесла склянку и пару листов подорожника. Мария Тимофеевна усадила меня на низкую скамеечку, наклонила мою голову к свету и принялась за дело.
— Терпи, — предупредила она, — Жечь будет.
Она смочила тряпицу спиртом и приложила к разодранной щеке. Кожу обожгло так, будто по ней провели раскалённым железом. Я сжал зубы, но не дёрнулся. За двадцать лет прошлой жизни через мои щёки, руки и спину прошло столько всякого, что деревенская обработка спиртом воспринималась почти как ласка.
— Ишь, и не морщится, — с уважением заметила тётя Маша, — Другой бы визжал, как поросёнок.
— Привык, — ответил я.
Она внимательно посмотрела мне в глаза, но ничего не сказала, лишь промокнула рану, чистой тканью
— Вот так, держи, пока кровь не остановится. Ничего, до свадьбы заживёт, но след, боюсь, останется. Отметина на всю жизнь.
— Ничего, — произнёс в ответ, — Мужика шрамы не портят.
Дед Архип, услышав это из горницы, крякнул одобрительно:
— Верно баешь, парень! Меня вон в четырнадцатом годе штыком в бок пырнули, так я благодаря этому шраму полдеревни девок… — он осёкся, покосившись на женщин, и закончил совершенно по-другому, не так, как хотел: — в общем, гордился я тем шрамом.
— Будет тебе, старый охальник, — беззлобно бросила Мария Тимофеевна.
Пока она перевязывала мне щёку узкой полоской чистой