Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Ты сегодня после работы дома?

— Дома, где ж мне ещё быть? — Инна приостановилась.

— К тебе можно зайти?

— Что, опять расспросы?

— Нет, — сказал я, глядя ей в глаза. — Просто так.

И вот тут взгляд у неё изменился.

— Просто так? — переспросила она.

— Просто так.

— Тогда можно, — сказала она, зачем-то поправляя волосы, хотя они и без того лежали совершенно нормально.

И только после этого улыбнулась.

К Инне я пришёл уже вечером.

На этот раз — без записной книжки, без списка вопросов в голове и вообще без всякого дела.

По дороге в коммерческом магазине на Чкаловском (как я звал его по привычке, а тут он именовался Геслеровским) проспекте я, отстояв очередь, всё-таки смог купить двести грамм мятных пряников. Прилавки были уже почти пусты — я знал, что это последние дни коммерческой торговли и вообще хоть сколько-нибудь сытого времени — так пусть же у Инны будет хотя бы этот маленький праздник…

Я несколько раз ловил себя на желании придумать хоть какой-нибудь предлог — что-нибудь занести, передать, спросить. И всякий раз одёргивал себя. Я сам сказал ей — просто так.

Значит, просто так.

И только поднимаясь по лестнице, сообразил, насколько непривычным было само это ощущение.

Я шёл в гости.

Не проверять, как устроилась беженка из Острова. Не выяснять, кто такой Михаил Иванович и почему они Валерий Васильевич ездят с тем же шофёром. Не спасать Корнея, не добывать комнату, не решать очередную проблему.

Просто к Инне.

Она открыла почти сразу.

И тоже, кажется, приготовилась.

Ничего особенного — другое платье, домашнее, тёмно-синее, волосы не стянуты узлом, как на работе, а аккуратно причёсаны и прихвачены заколкой. Но я слишком часто видел Инну усталой, встревоженной, готовой в любую секунду сорваться куда-то по делу, чтобы не заметить разницы.

Она заметила, что я заметил.

— Ну? — спросила, пропуская меня внутрь. — Чего смотришь?

— Ничего.

— Очень содержательный ответ.

— Ты красивая.

Инна замерла.

Я и сам несколько удивился тому, насколько легко это произнёс.

Наверное, девятнадцатилетний Саша Шереметьев после таких слов уже мысленно бросился бы из окна. Я же прожил достаточно, чтобы знать простую вещь — если женщина красива и тебе хочется ей об этом сказать — иногда лучше просто сказать.

— Вот как, — проговорила Инна и отвернулась к столу. — Значит, сегодня действительно без расспросов.

— Обещал же.

— Мало ли чего мужчины обещают.

Вот это было уже новое — не испуганная Инна, не благодарная и не осторожная до состояния полной заторможенности, а молодая женщина, которая прекрасно знала, что сказала, и теперь чуть заметно улыбалась, ставя чайник.

Инна поставила передо мной стакан в подстаканнике, себе налила в чашку с маленькой трещиной у ручки.

— Сахару нет, — предупредила она.

— Пряники есть, а мне и без сахара хорошо.

— Ишь ты.

Она села напротив, потом почему-то передумала, поднялась и пересела сбоку, ближе к окну.

Теперь между нами оставался только угол стола.

Некоторое время мы говорили о всякой ерунде — о работе. Но не о моей — я твёрдо отказался рассказывать про сепараторы, котлы и дрожжи, заявив, что они мне и так снятся каждую ночь.

Инна рассказывала про женщину у них в артели, которая вечно путала ведомости, а потом всегда доказывала, что это не она, а бумаги сами «переложились». Про мастера, который ругался донельзя замысловатым образом, при женщинах заменяя каждое опасное слово на «гражданин», отчего получалось ещё неприличнее.

Потом вдруг спросила:

— А ты всегда такой?

— Какой?

— Вроде мальчишка совсем. А иной раз посмотришь — тебе будто лет сорок. Или даже пятьдесят. Взрослый, солидный человек.

Я едва не поперхнулся.

[1] — учащиеся системы ФЗО, фабрично-заводского обучения.

— Спасибо, — сказал я, откашлявшись. — Эк ты меня — враз в древние деды произвела, которым уж за пятьдесят.

Инна засмеялась.

— Я серьёзно, Саш. Повидала я этих, которым… за пятьдесят.

— А я, значит, несерьёзно? И вообще, не нравится мне, когда ты меня с какими-то старичками сравниваешь! — дал я волю молодому Шереметьеву.

— Вот сейчас — опять мальчишка, — Инна улыбалась.

— Ну и прекрасно. Значит, всё в порядке, а то я уж перепугался, что ты меня каким-то динозавром доисторическим считаешь.

Она покачала головой, но улыбаться не перестала.

— Не увиливай, Саша. Ты знаешь, о чём.

— Да ничего я не знаю! — отбивался я, но Инна лишь качала головой.

Пришлось в конце концов изобразить задумчивость.

— Не знаю, Ин. Наверное, война виновата — каждый день что-то решать надо, а если не решишь — потом уже поздно будет, быстро повзрослеешь. Ну или состаришься — если буду много знать.

Это было почти правдой, настолько близко к правде, насколько я вообще мог себе позволить. Инна некоторое время смотрела на меня, а потом тихо сказала:

— Может быть.

И, к моему облегчению, спрашивать больше не стала.

Мы допили чай. Пряников осталось всего два; один Инна всё-таки завернула мне в бумагу, несмотря на мои протесты.

— Лизе отдашь. Она небось тоже пряники любит.

— Откуда ты знаешь, что я сам его не съем?

— Не съешь; я ведь тебя уже немножко знаю.

Вот тут мне почему-то снова стало нечего ответить.

Инна тоже не стала продолжать. Пальцем собрала со стола несколько пряничных крошек, потом зачем-то снова разложила их по одной возле блюдца.

За окном уже темнело.

— Поздно, — сказал я наконец, чтобы хоть что-то сказать.

— Поздно, — согласилась она, но оставалась сидеть.

— Мне, наверное, идти надо… — проговорил я, но получилось это как-то неуверенно.

Инна ответила не сразу.

— Если надо, — коротко, лаконично, словно истинная спартанка.

И вот тут всё стало совсем нехорошо, потому что молодой Сашка внутри меня услышал совершенно ясно — не надо; и взрослый я услышал ровно то же самое.

Я всё-таки поднялся; Инна отвела глаза и вот это оказалось хуже всего. Скажи она «правильно», пойди сразу открывать дверь — было бы легче.

Но она осталась сидеть ещё несколько секунд, потом тоже встала.

— Ну, раз надо… — сказала она негромко со странным выражением, будто чуть обиженно, но всё-таки