Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Он помолчал.

— Вот их вы и будете гнуть дальше. Тихо и спокойно. Потому что за них некому заступится

— Игорь Валерьевич, я вас уверяю...

— Не надо меня уверять. Вы себя уверьте.

Я развернулся и пошёл к двери.

— И одно на прощание. Тамару Ивановну вернуть, конечно, уже нельзя, — я обернулся на пороге. — Но вы хотя бы иногда вспоминайте, за что её ушли. Она ведь, я подозреваю, отказалась делать ровно то, что вы сегодня сделали две минуты назад.

Дверь я закрыл аккуратно.

Не хлопнул. Не было никакого удовольствия хлопать.

В коридоре пахло школой: мелом, мастикой и столовой. За закрытыми дверями классов бубнили голоса, где-то заливисто хохотнула девчонка.

Мы шли по этому коридору, и я думал о том, что сейчас произошло.

Мою дочь защитил не закон, не устав и не человеческая порядочность.

Мою дочь защитил телефонный звонок сверху.

Выйдя на крыльцо, я услышал отборный мат.

Аркаша стоял в стороне, у машины, прижав трубку к уху, и разговаривал так, что стая ворон с ближайшего тополя снялась и улетела.

— Да мне плевать на твои заверения и извинения, Орешников. Я тебе на простом человеческом языке объясняю, слушай внимательно.

Пауза. Он выслушал что-то и коротко хохотнул.

— Не перебивай. Если ты ещё раз появишься в этой школе и начнёшь там качать права — в следующем году будешь помощником префекта. На Камчатке. Не начальником, заметь. Помощником. Ты меня понял?

Он послушал ещё немного.

— Вот и хорошо. Теперь второе, и это главное. Если твой пацан ещё раз полезет к какой-нибудь девочке — к любой, я подчёркиваю, а к Алисе особенно, — я лично начну разбираться. Соберу всё: и что он делал, и с кем, и сколько раз, и почему ему это одиннадцать месяцев сходило с рук.

Пауза.

— А потом отправлю в опеку. И туда же — пару бумажек о том, как у вас в семье обстоят дела на самом деле. Мне кажется, там не всё гладко, а? Вот и мне так кажется.

Он помолчал.

— Хорошо, что понял. Дыши глубже, Орешников.

Аркаша нажал отбой, посмотрел на трубку с отвращением, будто она испачкалась, и сунул её во внутренний карман.

Потом повернулся к нам и как ни в чём не бывало поправил манжеты.

— Ну что, поехали на летучку? А то Пётр Васильевич нас потеряет.

Я смотрел на него и молчал.

Вот и всё. Круг замкнулся ровно за десять минут.

Директор гнул нас, потому что за Орешниковым была сила. Теперь Орешникова гнёт Аркаша, потому что сила оказалась за нами. Через месяц Орешников найдёт кого-нибудь послабее и отыграется на нём — просто чтобы вернуть себе самоуважение.

И так по кругу, сверху вниз, до самого низа, где стоит человек, за которым уже никого нет.

— Аркаш, — сказал я. — А ты не перегнул?

— Я? — искренне удивился он. — Игорёк, я его пожалел. Знал бы ты, что я хотел ему сказать.

Он сел в машину и захлопнул дверь.

А я ещё постоял немного, глядя на школьное крыльцо.

Из дверей как раз выходили дети — младшие классы, галдящие, с рюкзаками. Их разбирали родители. Кого-то ждала чёрная машина с водителем, кого-то мама с сумками, а кто-то шёл к остановке один.

Вот за этого, который к остановке, мне и было тревожнее всего.

Я не хотел, чтобы Лисёнок видела меня и связывала с разразившимся скандалом. Я поговорю с ней дома, в спокойной обстановке, и обязательно скажу, что она молодец.

В конце концов, именно ради этого мы с Серёгой и парнями и делаем всё это — чтобы никто и никогда не смел прикоснуться к ней без её разрешения.

Катя не выходила у меня из головы вторую неделю.

Я и сам не понимал, зачем снова спрятался за легенду. Сидел, вываливал ей всю подноготную — про Лену, про Алиску, про свой страх, — и умолчал ровно об одном. О деньгах.

Хотя ответ был очевидный, просто признавать его не хотелось.

Я не хотел, чтобы она меня оценила за бабки.

Через кадровую службу я нашёл её без труда: ей предложили место в московском офисе одной из наших структур — не в головном, разумеется, а в тихой конторе, где работа не пыльная и график позволяет доучиться.

Себе я объяснил это просто: девочка толковая, четвертый курс.

Кого я обманывал.

Мне хотелось её увидеть. Вот и всё.

Хотелось ещё раз получить то, чего у меня не было последние годы. Разговор, в котором тебя не взвешивают.

Женщины после Лены у меня, чего греха таить, были. Только каждый раз, где-то на третьем свидании, включалось одно и то же: я ловил на себя взгляды, что меня считают. Сколько выложил за ужин, какая машина , что за дом,

Может, они и не были меркантильными, все до одной. Может, кто-то тянулся ко мне по-человечески. Проверить я всё равно не мог, а ждать подвоха уже привык. Это как ржавчина: сначала не видно, а потом отваливается днище.

И сколько я себя ни спрашивал, зачем меня понесло тогда в Хабаровск, честного ответа не находил. Придумывал красивое: старая любовь, второй шанс, судьба свела.

А там всё было проще. Мне нужен был человек, о котором я точно знаю, что он не считает.

Марину я помнил девчонкой без всякого расчёта в глазах. Вот за этой девчонкой я и полетел через семь тысяч километров.

Только девчонки той давно не было. Одиннадцать лет прошло, и она за это время научилась считать не хуже меня. Жизнь научила.

А я и не заметил

…Мы наконец-то поехали с Алиской в зоопарк.

Выслушав очередное ворчание Марьи Ивановны, я объявил дочке, что сегодня у нас День Великого Нехочухи, а значит, ничего полезного мы не делаем. Только лопаем пирожные, мороженое и пьём газировку.

Этот праздник придумала Лена, когда Алиске было четыре. И вот уже три года я объявлял его один, без неё. Каждый раз от этой мысли становилось тоскливо.

Мы бродили по аллеям, и дочка гордо сверялась с большой книжкой про животных на французском — той самой, которую Лена купила ещё в девяносто третьем, заранее сказав, что это для нашей Алиски.

Дочь с самым