Дело чести - Андрей Владимирович Булычев
— Пути Господни неисповедимы, Пётр Семёнович, — спокойно ответил Алексей, сходя по ступеням. — Посмотрим, что ещё нам время принесет.
Он вежливо, без лишней суровости кивнул предводителю, давая понять, что разговор окончен, и вышел за ограду, где его уже ждал возок.
В исходе апреля, когда сошли последние грязные снега и на припёках робко зазеленели первые проталины, в усадьбу наконец доставили долгожданные свежие петербургские журналы и газеты.
На стол Алексея легла пахнущая типографской краской стопка столичной периодики. Первым открылся печатный лист с высочайшим указом, коим молодой император восстанавливал во всей силе Жалованную грамоту дворянству, возвращая благородному сословию былую свободу и ограждение от павловского произвола. Вслед за ним в вестнике шло всеми ожидаемое повеление вернуть из сибирских ссылок и дальних опал каждого, кто безвинно пострадал в минувшее царствование. Наконец, сидящий рядом Лазарев бережно развернул нумер «Санкт-Петербургских ведомостей» со списками прощённых и восстановленных в чинах генералов. Кулгунин, затаив дыхание, заглянул через плечо Кузьмича, пробегая глазами печатные газетные строчки, но фамилии Егорова там не увидел.
— Что же это такое-то? — растерянно спросил он, отступая на шаг. — Отчего же вас-то обошли? На слуху ведь имя…
— Оттого, — отозвался Алексей, не поднимая взгляда от стола, и голос его прозвучал глухо, но ровно, — что у государя на то, похоже, свои соображения имеются. Или нашёлся тот, кто вовремя надоумил.
— Пален… — едва слышно прошептал Лазарев и размашисто перекрестился на киот в углу. — Ох и лукав человек… Неспроста всё это! Его рук дело, точно его!
Алексей промолчал. Он и сам чувствовал, что всесильный граф уже довел свою скрытную игру до конца: он предстал перед молодым царем главной опорой, явившись отныне вершителем судеб…
— Ну что ж, — произнёс он, неспешно складывая газетный лист вчетверо. — Значит, остаёмся дома. Работы и здесь хватит: мы тут с вами заводы и мануфактуры поднимаем, правильное земледелие устраиваем, а совсем скоро заморскими овцами займемся и тонкое сукно начнем ткать. Пушки собираемся лить, и сиротам приюты устраивать, а помимо этого сколько еще у нас впереди трудов и замыслов…
— Но помилуйте, Алексей Петрович, как же так! — с горячностью заговорил Кулгунин. — Вы же по праву должны были первейшим в строю стоять!
— Ну уж не первейшим, — мягко улыбнулся Егоров. — Но, пожалуй, и не последним. Да вот не вышло. И тужить тут в общем-то не о чем. У каждого своя судьба и служба, любезный мой Олег Николаевич. Моя отныне — в этих краях.
Он поднялся с кресла и подошёл к окну. За стеклом, по сырой, дышащей весенним паром земле, чинно и лениво бродили грачи. Долгожданная калужская весна вступала в свои права — неспешно, строго и величаво.
Глава 5. На Песочной
В июне к Лихвинской пристани подошла баржа с мериносами. Заморские овцы, истомленные долгой дорогой, глухо блеяли в палубных загонах. Наемные работники приняли скот и перегнали небольшую отару в двадцать голов в новые кошары. Лазарев стоял тут же на берегу, сличая приходные отметки по купеческим книгам.
— Ну, Алексей Петрович, теперь-то дело пойдет, — произнёс довольно купец, закрывая толстую амбарную книгу. — Шерсть у этих испанцев и правда тонкая, мягче пуха. Сукно выдадим такого разбора, что под армейский офицерский подряд верно первыми встанем.
Егоров, глядя на выгрузку, лишь кивнул. Возвращаясь к обеду домой, на развилке встретил пролётку Головиных.
— А я ведь как раз к вам, Алексей Петрович, — поздоровавшись, пояснил граф. — Думаю навестить сватьёв, а то потом бог весть когда и увидимся.
— А что такое, Илья Алексеевич, неужто уезжаете куда из поместья? — полюбопытствовал Алексей.
— Именно так, Алексей Петрович, именно так, — ответил тот, покачав головой. — Государь призывает снова на служение престолу, ему помимо молодых советчиков, кои сейчас обступили трон, нужны ещё и умудрённые опытом люди. Буду снова в сенате. Надобно ехать.
Граф, расправив плечи, огладил седую пышную гриву. Он едва заметно важничал, упиваясь своей нужностью новому государю, и этот невинный грех пожилого вельможи был слишком заметен здесь, среди калужских полей. Алексей слушал свата, и в груди его на мгновение шевельнулась легкая горечь. Новое воцарение, вернувшее графа в столицу, самого Егорова оставило в глуши.
Головин, заметив, что его собеседник помрачнел, подался немного вперед и понизил голос до доверительного шепота.
— Вы, Алексей Петрович, не кручиньтесь, — мягко произнес он, оставив прежний важный тон. — Я ведь всё понимаю. Обида ваша правая, честная. Вот буду в Питере, у самого подножия престола… Обязательно выведаю, что там за история вышла, отчего же вас с вашим-то именем к службе до сей поры не вернули. Кто там палки в колеса ставил. Обязательно разведаю да при случае и похлопочу. Нам честные воинские начальники в столице надобны, а не только говоруны.
Егоров, улыбнувшись, лишь пожал плечами.
— Да и про детей наших… — продолжал граф, и лицо его сразу потеплело, стало отеческим. — Про Настеньку с сыном всё вызнаю. Как они там, в Казани-то этой обустроились? Чай, Низовский мушкетёрский полк — дело строгое, шеф их, генерал Барановский, небось, спуску молодым не дает. Знаю его. А наши-то отбыли, поженившись, по сути, на край света, в самую глушь квартирования… Из Санкт-Петербурга-то весточку поймать, да и помощь какую устроить куда полегче, нежели отсюда, из нашей калужской глуши. Там ведь всё под рукой, всё на виду.
Алексей согласно кивнул и добродушно улыбнулся:
— За детей буду искренне благодарен, Илья Алексеевич. Коли вызнаете чего — отпишите. Катарина испереживалась вся, да и мне весточка от молодых душу успокоит. А насчет моей службы не беспокойтесь, пустая затея. Мне и здесь, в Егорьевском, дела на три жизни хватит.
— Обязательно отпишу, Алексей Петрович, первым же надежным курьером всё сообщу, — пообещал граф.
Егоров обернулся к своему кучеру, коротко махнул рукой, пропуская коляску гостя вперед, как велел долг гостеприимства. Графская пролетка ходко тронулась первой, а экипаж Алексея пристроился следом, держась на расстоянии, чтобы не запылиться.
Огибая широкий изгиб большого сада, они один за другим выехали к господскому дому. За подрастающими яблонями и вековыми липами открылся просторный, чистый двор со множеством построек, в глубине которого строго белели колонны егорьевского дома.
Вечером, когда гость отъехал к себе, а в саду запели соловьи, Алексей сидел на крыльце. Отсюда были видны кирпичные трубы механического заводика и зеленое поле озимой ржи, уходящее к лесу.