Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Сосуды расслабляются, кровь проваливается, как вода в песок, и человек тонет на сухом месте. Тихо тонет. Он не стонет, не мечется, лежит смирно, и всякая ладонь, всякий глаз скажет о нём «остыл, идёт на поправку, слава Богу».

А он умирает.

— Грелок сюда! — Я уже стаскивал с соседней пустой койки одеяло. — Кипятку в бутыли, обернуть холстом, к ногам и к бокам. Ноги поднять, вот так, валик под них. Фрол! Вина хлебного, полстакана, и мёду туда. Поить по ложке, тёплым. Растирать руки и ноги, к сердцу, снизу вверх. Живо, всё живо!

— А мне что делать надобно? — напрягся Никитин.

— Алексей Степаныч, к пульсу. Считай вслух, каждую минуту объявляй.

— Сто сорок… — Никитин щупал, бледнея. — Сто сорок, и мелкий, еле слышу…

— Слышишь, и то хорошо. Считай дальше. Фрол, вино где?

— Несу, барин, несу!

Полчаса мы воевали за этого тихого человека. Грели, растирали, поили по ложечке тёплым вином с мёдом, и я вполголоса, чтобы слышали только свои, объяснял им обоим, что делаю, потому что случай был учебный, лучше не выдумаешь.

— Гляди, Алексей Степаныч. Жар у него сломался в одну ночь, разом, это при грудной горячке бывает, зовётся кризис, перелом по-нашему. Сама болезнь отступила, тут ты прав был, он поправляется. Да только с жаром разом ушла и сила. Кровь до рук и до головы не достаёт. Оттого он холодный, липкий и тихий. Наше дело кровь его собрать обратно. Теплом снаружи, вином изнутри, ноги выше сердца, чтоб ей бежать было под горку.

— Сто двадцать… — объявлял Никитин. — Сто десять… Наполняется, Михаил Алексеич! Ей-богу, наполняется, уже хорошо чувствую!

Фрол таскал бутыли и уже не поминал беса. К исходу часа пульс начал наполняться, губы порозовели, и больной, открыв мутные глаза, попросил пить, уже в голос.

Спасли…

В коридоре я собрал всех, кто был при этом, и поднял лист с числами.

— Глядите сюда, господа. Вот здесь, — я провёл пальцем по кривой до последнего числа, — вот здесь он умирал. Молча умирал, смирно. Рука моя, приди я с мороза, сказала бы «остыл, поправляется». Глаз сказал бы «спит спокойно». И к вечернему обходу мы бы его уже не подняли. А столбик ртутный нам всю правду рассказал. Столбик упал ниже здоровой черты, и по одному этому числу мы ещё до беды всё поняли. И сделали всё необходимое. Как вам такое, господа?

Стало тихо. Никитин глядел на лист с ужасом и обожанием разом.

— Это что же выходит, — проговорил он. — Кабы не замер утренний…

— То-то и оно, Алексей Степаныч.

Тишину нарушил Фрол.

— Барин… А смерь-ка и меня, что ли. Знобит меня чтой-то с утра. Может, и во мне беда сидит, кричать собирается.

Смерил я и его, куда деваться. Тридцать шесть, здоровое человеческое тепло, о чём я ему и объявил при всех.

— Здоров ты, Фрол, как соборный колокол. Иди работай!

— Ну и слава Богу, — с достоинством ответил Фрол и понёс свои склянки, а Никитин давился смехом в кулак.

А потом от дверей раздался голос, которого я в защитники прибора не звал и не ждал.

— Дайте-ка. — Штосс прошёл к нам, взял градусник из моих рук своими негнущимися пальцами и поднёс к глазам. Разглядывал долго, поворачивал к свету. — Волосок, стало быть. Столбик держит… Хитро. — Он поднял на меня глаза и усмехнулся своей кривой усмешкой. — Вы вот что, Салтыков. Вы этим господам можете не объяснять, им рука пока служит. Так что первый ваш прибор, как партия будет, извольте мне. Мне ваш столбик нужнее всех зрячих.

Мейер, подошедший на шум ещё в разгар грелок, дождался конца и подвёл черту со своей немецкой обстоятельностью.

— Так, господа. Я видел кривую, я видел больного, мне довольно. Измерение вводим порядком. По палатам, утро и вечер, на всякого горячечного лист. Господин Салтыков, сколько приборов вы можете дать больнице?

— К Рождеству будет шесть. Мастер тянет.

— Шесть на первое время достанет. Лекарям раздадим под расписку, обучение проведёте вы. — Он сделал пометку в своей книжке и поглядел на меня поверх неё. — А ведомость измерений надобно завести форменную, с нумером, чтобы всё стояло крепко. Я распоряжусь.

С этой ведомостью мы и напоролись.

В коридоре у канцелярии, уже на выходе, мне встретился Званцев. Он шёл со стопкой бумаг, чистенький, в тёмном, и, завидев меня, не отвернулся, как отворачивался всю осень, а наоборот, придержал шаг.

— Господин Салтыков. — Он поклонился ровно на вершок. — Поздравить вас позвольте-с. Слыхал, слыхал. Присутствие, опека, проба эта ваша… Победили вы, значит, во всех делах. Гремите на весь Петербург.

— Вашими молитвами, Николай Андреевич, — с сарказмом ответил я.

— Моими навряд ли-с. — Он усмехнулся тонко, одними губами. — Я, к слову, чтоб вы из третьих рук не узнали. С Аристархом Модестовичем мы более не сотрудничаем. Разошлись-с. Совершенно-с.

И пошёл себе дальше.

Вот так новости. Опять что ли врать принялся? Нет, непохоже.

Бежать от Красовского он при мне уже пробовал, осенью, в кофейне, и тогда это была разведка под личиной перебежки, я ему ни на грош не поверил. Нынче выходило иначе.

Нынче он меня просто решил известить. Зачем они с Красовским вообще были вместе, я теперь понимал уже ясно. Красовский терял из-за меня деньги. Пациентов из богатых домов, опекунские подписи, всю свою тихую торговлю свидетельствами. И ему нужны были глаза и перо внутри Мариинской, при мне, при моих бумагах и письмах. Званцев состоял на жалованье и отрабатывал его доносами и чужими конвертами.

А после моих побед подпись Красовского теперь всеми перепроверяется, платить Званцему ему стало нечем, и крыса сошла с корабля первой, да ещё и известила меня об этом лично.

Только легче мне от этого расставания не будет. Красовский переживёт это и вернётся. Он воюет за деньги, а деньги я у него отнимаю всякий месяц. А Званцев останется здесь. В этих самых коридорах, при этих самых бумагах. И гадить теперь станет уже не за жалованье. От чистой души, даром.

У самых