Димыч - Последний князь удела

— Что ж не взял, да не отпустил? — сумма предлагаемой взятки была по здешним меркам огромной.

— Побоялся — признался Лошаков, и прибавил — За душу свою побоялся, глаза у татя того как у аспида-искусителя были. Мнилось сам нечистый в нём сидел, да торг вёл-

— Что нашли при обыске? — вопрос был задан для проформы, из-за ерунды на ночь глядя не пришли бы.

— За Угличем, в сельце малом поселился вор ведомый — сообщил верный охранник — Да дружок евойным там же обитал. Да деток там нашли с десяток. Ликом вроде все нашенские, русые да курносые, а вот лопочут по-немецки. Однако ж двое малых отроков глаголили русским наречием, да крест верно творили. Назвали сельцо Пирогово, яз таковое ведаю — у монастыря Калязинско-Макарьевского оно-

— Ну и что вы вызнали у татей? — поинтересовался я у обоих пришедших.

— Чего там узнавать? — хмыкнул Муранов — Мню, желали воры родителями детишек сказаться, да в холопство их отдать. За то надобно их наутро повесить. У меня как раз в клети тать сидит — впервой попался, вот он сё дело сработает. На торгу велишь вздёрнуть аль на проезжей дороге, прочим в поучение?-

— Так что пойманные-то рассказывают? Как же они немецких детишек за своих-то выдать хотели? Да откуда калязинцев взяли? — следствие мне казалось явно не завершённым.

— Какое нам дело до еретикового последа? Пущай хоть поедом их жрут — удивился губной староста — А воры лжу сказывают, де купили у ногайцев, думали нехристи, знали б, что православные — саме матери с отцом возвернули. Да завсегда пойманные изворачиваются. Вот увидишь, княже, перед шибенецей они еще 'слово и дело государево' орать учнут, мол, тайны великие знают. Токмо что татям головным, что от них скупщикам, что лживым во холопство подпищикам — всем една казнь, чего тут разыскивать-то далее?-

— Нет, идите — узнайте точно, зачем покупали, где воровали детей, куда девать собирались — отправил я опять к губной избе Лошакова и Муранова.

Ещё до рассвета я проснулся от звуков голосов. В проходной к опочивальне комнате препирался Лошаков с охраняющим мой ночной покой истопником.

Встав, накинул кафтан и вышел к спорящим:

— Что узнали от татей головных?-

— Лютое дело, княже — хрипло ответил Лошаков.

Видимо прошедшая ночь ему далась тяжело, лицо посерело, глаза сверкали лихорадочным блеском. Осенив себя крестом, Иван пересказал события недавнего прошлого:

— С третьей пытки, как начали огнём жечь, стали воры согласно показывать-

Произнеся это телохранитель помялся и продолжил:

— Хоть многия ятые у тех злодеев детишки и нехристи, лживо крещёные, а и их на такую долю обрекать не мочно, Господь не простит. Тати, нами пойманные, детишек на Москву да Ярославль свозили, и купленных, и за яблочко наливное приманенных. Там другие людишки, Богом отверженные, малым руки-ноги ломали, очи жгли да языки рвали. Сломатые члены искривляли всячески. Кто из младенцев опосля сих мук в живых оставался — тех к лживым нищим отдавали, христорадствовать. Надобно тех нелюдей к стольному граду отправить, пущай их там пораспрашивают о сообщниках, да казнят четвертованьем аль на колесе-

— Нет, Иван, бери людей с десяток и сам езжай, пусть один из извергов, который целее, места указывает. Пойманных — расспрашивай накрепко при видоках, потом отдавай воеводам да дьякам под роспись. Ежели кто иные места вспомнит — туда двигай. Всех кого передал — записывай, да кому пиши поимённо, с личным подписанием взявшего разбойников. Если кто из приказных таковых злодеев за посул отпустит — всех брата упрошу до застенков отослать — выпалил я на одном духу.

Сон улетел напрочь. Рассказанное Лошаковым не умещалось в голове. Самое страшное — что существовал на услуги такого злодейского ремесла спрос. Нищенство, вот источник беды. При каждой церкви, при всех монастырях, при большинстве богатых дворов, не исключая мой и царский — везде жили нищие-приживалы. Количество их было огромно, у храма кормилось по трое-пятеро христорадничающих, а приход у той церкви — дай Бог десять дворов. Отсюда дикая конкуренция между побирушками, желание поразить увечьями и язвами своими или принесённого с собой ребёнка. Местные жители считали подаяние милостыни одним из важнейших христианских обрядов, одним из способов замаливания грехов. Конечно, были среди собирающих пропитание Христа ради и настоящие калеки и увечные люди, были одинокие женщины и сироты, но систему надо было как-то ломать. Видимо введение домов призрения и сиротских общежитий стало уже необходимостью, одни монастыри с этим справиться не могли, да, по сути, и не желали.

В последующие десять дней, несмотря на протесты Ждана, Углич почти на одну восьмую часть стал населён финнами. Почти четыреста выкупленных полоняников заполняли все свободные избы, множество освобождённых подселили к посадским, несмотря на протесты местных жителей. Тучков был страшно недоволен и не уставал мне выговаривать:

— Почитай всё серебро наторгованное — четыреста рублей растратили. Ладно бы продать потом полон подороже, так нет — будто христиан в уезде осаживаем. Есть у нас в купле с десяток каянцев-охотников, их в верховья Мологи пошлём, есть суми-рыбаки — этих в наши рыбацкие слободы, карелам пахотным тоже место найдём. Но у нас же двести шестьдесят душ баб и детишек из емьских посадов — Порва-города, да Келсинка какого-то неведомого, их куда девать?-

— Ребятишек мастеровым покажи, может в ученичество сгодится — моё предложение было встречено скептической ухмылкой — Баб шерсть перебирать, да прясть посадим. Надо горожан собрать, построить длинные дома для сего ремесла-

— У нас пряжи полно уже, ткать её не переткать. Ткачиха уж двух учениц взяла, а толку чуть, уж больно неловки —

Делать было нечего, я с дядькой поплёлся осматривать нашу малую ткацкую мастерскую. В ней, устроенной в бывшей женской части терема, стояло уже два ткацких стана и места точно хватило бы ещё для трёх таких же устройств. Опытная ткачиха быстро двигала ногами брусья станка, попеременно с этим ловко перебрасывая ткацкий челнок из руки в руку. Две её нерадивые ученицы возились у другого устройства, пытаясь выткать ткань с чуть более широким полотном, они деревяшку с помещённой внутри ниткой передавали друг другу медленно, от того производственный процесс шёл еле-еле. Если у обученной ткачихи челнок летал между нитями основы как волан бадминтона, то её наперсницы кидать его даже не пытались, боясь не поймать. Именно ассоциации с игрой в бадминтон навели меня на мысль что запускать челнок лучше с помощью рычажных ракеток, не вставая от педалей перемещения рам ткацкого стана. Немедленно был вызван специалист по механизмам, плотник с недавно полученной фамилией Ефимов. Объяснив ему принципиальную схему требуемого устройства, я направился вместе со Жданом осматривать места под размещения будущих мастерских.