August Flieger - Чужой 1917 год

Выступать я буду не один.

Генрих будет аккомпанировать мне на рояле, который имелся в большом 'Лекторском' зале госпиталя. А Софья Павловна должна уговорить присоединиться к нам хорунжего Чусова.

После небольшого спора, мое предложение было принято, как руководство к действию.

Княжна не подвела, и к нашей первой вечерней репетиции с энтузиазмом присоединился чрезвычайно заинтригованный самарец со своей чудо-гармошкой…

А впереди была еще целая неделя упорных занятий по слаживанию нашего 'трио'.

И вот, наконец, торжественный день настал…

Вместе с большой группой воспитанниц Александровского женского института под руководством графини Коновницыной в госпиталь прибыли его попечители из евангелической общины, а так же несколько старших офицеров московского гарнизона.

Раненые постарались встретить гостей при параде, насколько это вообще было возможно: кое-кто даже был в полной форме, а на остальных приходилось в среднем по половине костюма — остальное бинты, лубки и гипс.

Барышни были действительно милы…

По крайней мере, мне так показалось.

Они читали стихи, исполняли романсы, русские народные и иностранные песни, как в сольном, так и в хоровом варианте.

Следом стала выступать 'встречающая' сторона.

Премилый романс исполнила одна из сестер милосердия, сыграл на рояле вальс 'Амурские волны', худой штабс-капитан из 'контуженых' со второго этажа.

Наконец настала наша очередь…

Проковыляв на костылях на сцену, Литус уселся за клавиши. Мы с Чусовым расположились на вынесенных на сцену стульях…

Три раза хлопнув по гитаре ладонью, я заиграл ритм. Потом вступил Генрих, и следом повела основную тему сладкоголосая гармошка нашего хорунжего…

Идея, возникшая в моей бедовой голове, была навеяна двумя случайно проскочившими в ней словами 'Сан-Ремо' и 'Гармоника'. Эту грустную и забавную песенку я знал еще с девятого класса, когда для школьного спектакля мы учили ее в оригинале, подражая пантомиме Вячеслава Полунина…

И вот впервые с тех пор я запел, тщательно выговаривая слова на итальянском:

Как-то незаметно втянувшись в неспешное течение госпитальной жизни, я с удивлением отметил, что мне здесь даже нравится.

Полноценный сон, трехразовое питание, прекрасный уход и забота со стороны младшего персонала — по сравнению с Варшавой, просто небо и земля. Еще тут замечательные врачи — Евангелический госпиталь всегда славился своими специалистами.

Масса свободного времени, которое я трачу на чтение и игру на гитаре, размышления и разговоры с Генрихом.

Вечерние посиделки с песнями и байками, от которых я не в восторге, на фоне всего этого кажутся мелким недоразумением.

Два дня в неделю меня навещают родственники: каждую среду приезжают мама с Федечкой, а по субботам к ним присоединяется отец. Они привозят еду и книги, а главное — отвлекают меня от скуки и монотонности, присущей всем медицинским учреждениям.

Намедни даже прислали портного, дабы я смог выправить новое обмундирование. Не везет мне, однако, на военную форму: один комплект был практически разодран в клочья, в момент моего попадание в тело Саши фон Аша, теперь вот второй пришел в негодность.

Суета сует…

А вообще, жду не дождусь того момента, когда мне наконец-то разрешат покинуть эти гостеприимные стены.

До сих пор я знакомлюсь с окружающим миром как-то фрагментарно.

Фронт, госпиталь, поезд, снова — госпиталь… Моя свобода передвижений, так или иначе, все время ограничена.

Прогулки по парку в Варшаве или в скверике здесь — не в счет…

Хочется идти без цели и раздумий — куда глаза глядят, чтобы, наконец, ощутить: каков он этот 'чужой' 1917-й год!

* * *

Двадцатое число — священный день…

День выдачи жалования!

Сегодня утром нашу палату посетил один замечательный во всех отношениях человек: высокий подтянутый поручик с небольшим саквояжем в руках.

— Стра-афстфуйте-э, го-оспода-а! — С характерным акцентом заговорил вновь прибывший. — По-осфольте предстафетца-а — атъюта-ант са-апаснофа па-атальона 8-фа Ма-асковскофа кренате-ерскафа по-олка пору-утчик Юванен. И-исполняю так ше ка-асначейские опя-ясаности!

— Очень приятно. Подпоручик Литус.

— Прапорщик фон Аш.

— Ка-асенная пала-ата, со-облютая фсе форма-алности, ны-ыне перечисляя-яет фа-аше ша-алофание ф па-атальон. Ф мои ше опя-ясанности фхо-отит фы-ытатча те-енешноко дофо-олстфия, ка-аштого тфатца-атоко тши-исла ка-аштого ме-есятца. — Офицер положил фуражку на стол и раскрыл саквояж. — От фас потре-епуетца ра-асписатца ф тре-ех эксемпля-ярах фе-етомости.

— Спасибо, мы знакомы с процедурой. — Поторопил долгожданный момент Генрих.

— Токта-а при-иступим…

Выдав причитающиеся мне за июнь-июль 112 рублей и рассчитавшись с Литусом, поручик собрал бумаги и степенно удалился, пожелав скорейшего выздоровления.

Какой сервис, однако!

Позже от других офицеров, лежавших в госпитале, я узнал об их мытарствах, связанных с получением жалования и только тогда осознал, как же нам повезло.

Раненому офицеру следовало лично доставить бумагу, полученную от эвакуационной комиссии, в офицерское собрание Московского гарнизона. Там, выстояв очередь и сдав бумагу, надо написать прошение, с которым следует через полгорода тащиться в Казенную палату. И, наконец, после стояния в длиннющей очереди, вымотавшись и морально и физически — вы получите свои кровные.

Мрак…

Издевательство, да и только! Ведь многие раненые могут передвигаться только на костылях, лежачим, которые не могут явиться в собрание лично, жалование не платят вовсе — они полностью на попечении госпиталя.

Если бюрократия ставит в такие условия офицеров, то каково же отношение к нижним чинам?

День спустя мой послеобеденный сон был прерван шумом и топотом за дверью.

— Вы к кому? — Раздался голос нашей 'милосердной' Мэри.

— К подпоручику Литусу и прапорщику Ашу!

— Не пущу! Они почивают! И не шумите здесь! Это госпиталь, а не плац! Раненым нужна тишина!