Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

туго, декольте поправила так, чтобы ложбинка была видна ровно настолько, насколько нужно. Долго смотрела на себя в зеркало, поворачиваясь то одним боком, то другим; никакого смущения у нее не было — только холодное удовольствие. В этом городе никто не знал ее, и что бы она ни сделала, все можно сохранить в тайне. Как бы Роман ни пытался убедить ее в обратном.

Пару на вечер она себе найдет, в этом Арина не сомневалась. Если уж на молодого, занятого юношу, у которого есть невеста, ее платье и внешний вид подействовали так, что он на минуту забыл, зачем пришел — то в ресторане найдется кто-нибудь постарше и посвободнее.

Сверху хлопнула дверь. Арина застыла и прислушалась: нет, это не Роман, это в другой квартире. Она накинула платок в тон к платью, салоп поверх, взяла со стола кошелек, поколебалась у дверей — и все же вышла.

До ресторана у Доминика она велела извозчику ехать не спеша.

28 января 1860 года

Петербург. Ресторан «Доминика»

В ресторане Арина выбрала столик у самого окна, но не потому, что любила смотреть на улицу, а потому, что у окна ей был лучше всего виден зал.

Салоп она сняла еще на входе, а вот платок скинула не сразу. Сперва села, развернула меню, которого не собиралась читать, заказала себе чашечку кофе с пирожным, и только потом, будто вспомнив, скинула и платок, оставшись в одном платье. Свет от свечей лег на открытую грудь, на утянутую поясом талию, подчеркивающую ее крупные достоинства. Материя была в один слой, под которой ничего не было, из-за чего девушке стало немного зябко.

Кофе с пирожным ей принесли быстро. Арина обхватила чашку двумя руками и стала глядеть по сторонам, как глядят люди, которые пришли одни и хотят, чтобы это заметили. И ее ожидания оправдались. Десятки мужских взглядов были направлены в ее сторону, в которых читалось одно — желание снять с нее последнюю тряпочку, что прикрывает ее роскошное тело. Кто-то смотрел более открыто, кто-то — украдкой, но равнодушными она не оставила никого.

Сперва это Арине польстило. Двое офицеров за колонной перестали разговаривать и оба повернулись к ней; за дальним столом немолодой господин отложил вилку и смотрел не отрываясь; кто-то из молодых наклонился к соседу и что-то сказал, и оба засмеялись. Потом пошли еще взгляды — из-за спины, из глубины зала, от буфета, где гремели посудой. Арина ловила их и сначала держала подбородок повыше, а через минуту поняла, что держать его приходится все выше, и что смех за столом — про нее, и что господин с вилкой уже так на нее смотрит, будто прикидывает не расстояние, а время, за сколько он уложит ее в постель.

Ей сделалось нехорошо. Не страшно, а гадко и тесно, как бывает, когда на тебя смотрят как на вещь, не сказал тебе ни слова. Не ожидала она столь яркого внимания и была к нему непривычна.

Кофе она так и не выпила. Нужно было чем-то закрыться, и она стала искать глазами хоть одну точку в зале, где на нее не смотрят. Такая нашлась в углу: мужчина лет сорока с небольшим, седой уже, в хорошем сюртуке, сидел над рукописью. Перед ним стоял бокал вина, к которому он не притрагивался, а листы он перекладывал один за другим с той медленной внимательностью, с какой читают не журнал, а письмо. На нее он не посмотрел ни разу. И от этого Арине внезапно стало не грустно, а легко.

Девушка подозвала официанта и спросила карандаш и клочок бумаги. Писать пришлось коротко, как пишут в бланке на телеграфе, и все же вышло складно: что она, девица, видит в его руках рукопись, а сама до страсти любит литературу, и, к стыду своему, не может угадать, что он читает. Не может ли господин ее просветить?

Официант отнес бумажку. Мужчина прочел, поднял глаза, нашел ее взглядом — и в этом взгляде не было ничего такого, чего Арина ждала от зала: было любопытство, слегка насмешливое и без всякой охоты к близости. Он поднялся и подошел.

— Кто же вы такая, барышня, что из-за стола читаете чужие рукописи? — спросил он, садясь напротив без приглашения, но так, что это вышло не нагло, а естественно, как садятся к своим.

Голос был низкий, негромкий, с той неторопливостью, от которой собеседник сам начинает говорить медленнее.

Арина не смутилась. Она вообще не умела смущаться, когда с ней говорили вот так — без подмигиваний.

— Из-за стола плохо видно, — сказала она. — А любопытство — оно из всех чувств самое сильное во мне.

Мужчина усмехнулся и положил рукопись на край стола, но не закрыл ее: несколько строк остались на виду, и Арина с уважением отметила, что почерк крупный, живой, с помарками. А еще она отметила, что мужские взгляды стали не столь хищными. Кто-то и вовсе предпочел отвернуться, словно понял, что у «жертвы» появился защитник.

— А сами что читаете? — тем временем спросил незнакомец, отвлекая Арину от зала.

Дальше разговор пошел сам собой, как не идет он ни в Царицыне, ни на балах, в которых участвовала девушка. Арина говорила про романы — много и вперемешку: про то, что любит книги с романтической историей, где ради одного вечера люди бросают все; про то, что не терпит романов, где героиня скучает по обстоятельствам, а сама ничего не делает. Сказала, что читает по три книги за ночь и что за это ее бранят; что муж ее за книги бранил тоже — и тут же прикусила язык, но было поздно.

Мужчина не стал уточнять про мужа. Спросил только:

— А что вам в книгах нравится больше — то, как пишут, или то, как живут?

— Как живут, — сказала Арина, не подумав ни секунды.

Он кивнул так, будто она сказала что-то важное.

— Тогда, сударыня, может поделитесь, какие книги вам больше по нраву?

Арина словно этого вопроса и ждала, тут же начав перечислять.

— … а из книг наших, русских авторов, мне «Дворянское гнездо» нравится — это моя любимая книга, — сказала она. — Я ее трижды читала. Лиза, когда идет в монастырь — я после этого две ночи не спала. И про Рудина тоже. Я обоих этих героев знаю лучше, чем своих