Дело чести - Андрей Владимирович Булычев
Смех окончательно утих, уступив место той чинной, хорошей тишине, какая бывает только среди своих. Алексей улыбнулся и неторопливо поднялся со стула.
— Ну, коли так, сударыни, вы уж не обессудьте, — мягко проговорил он, оглядывая дам. — Похитим мы у вас путника ненадолго, буквально на полчаса. Милица, отпусти мужа, пускай он нам столичные вести перескажет, пока вы тут подарки разбираете? А после уж вернем его целиком в семью. Ну что, Олег, пойдем наверх? — поглядел он на Кулгунина. — Надо гостю для сугрева немного налить нашей заветной, а то одним чаем дорожную стужу из костей никак не выгонишь.
— Да идите, идите, посекретничайте, — Катарина ласково замахала на них салфеткой, лукаво переглянувшись с сестрой. — Знаем мы ваши вести. Ступайте, пускай Милочка хоть дух переведет, пока вы там свои секреты перебираете.
Сергей понимающе кивнул и легко поднялся из-за стола. Мужчины, весело посулив сударыням вскоре вернуться, вместе покинули столовую и чинно пошли вверх по деревянной лестнице на второй этаж.
— Изменений, конечно, много, — сказал, подсаживаясь к камину, Гусев. — Александр Павлович сразу как к войскам вышел, провозгласил, что «при мне всё будет как при бабушке». На третий день уже указ вышел о возврате всех тех, кто в опале был. Двенадцать тысяч, говорят, уже вернулись. Тайная экспедиция нынче совсем упразднена, Жалованная грамота дворянству восстановлена, вновь разрешён въезд и выезд за границу, ввоз книг и нот, открываются частные типографии. Недавним декабрьским указом разрешена покупка незаселённых земель представителям любого сословия, а не только лишь дворянству, крепостных же продавать без земли нынче и вовсе запрещено. Во внешней политике царит миролюбие, государь во всеуслышанье провозгласил, что Россия нынче ведёт курс доброжелательного нейтралитета и участвовать в войнах на чьей-либо стороне не желает. Индийский поход прекращён, казачьи полки возвращены на Дон, а торговля с Англией восстановлена. В октябре месяце подписан Парижский мирный договор, прекративший войну с Францией. Помирились и с цесарцами. Поговаривают, что по мысли Непременного совета и Негласного комитета мы ныне занимаем позицию «третейского судьи» Европы. Не поддерживая ни одну из враждующих сторон и создавая эдакую систему всеобщего баланса сил.
— Непременный совет и Негласный комитет? — разливая наливку в хрустальные «рюмы», повторил Кулгунин. — Что это? Первый раз о таких слышу.
— Непременный совет, ну это как собрание из старейшей знати, — принимая рюму, произнёс Гусев. — Туда входят сенаторы и вся высшая аристократия из самых влиятельных фамилий империи. Создали его через пару недель после воцарения Александра для рассмотрения всех новых проектов законов и указов перед тем, как он их подпишет. А вот Негласный комитет, это уже совет негласный, тайный, из самых близких молодых приятелей Александра Павловича. Знаю, что в него точно входят графы Строганов Павел, Виктор Кочубей, Николай Новосильцев и князь Адам Чарторыйский. Между этими комитетом и советом, друзья мои, идет настоящая распря, — продолжал Гусев, приподнимая искрящуюся при свечах хрустальную рюму. — Негласный комитет он коренным образом отличается от официального Совета своей глубокой тайною и дерзновенными замыслами молодых приятелей царя. Собирается только в его личном кабинете. И в то время, как престарелые вельможи в Совете пытаются удержать былые порядки и защитить свои дворянские преимущества, сия пятёрка тайно от всех чертит планы коренных законов и даже измысливает освобождение от крепости крестьян. На дворе февраль 1802 года, господа, и я слышал, этот Комитет делает главный упор на то, чтобы пересилить влияние стариков и по-тихому запустить в России решительные преобразования.
— Освободить от крепости крестьян?! — воскликнул, подавшись вперёд, Кулгунин. — Уму непостижимо! Они что же это, вольность мужикам дать захотели?! Да ежели всю эту державную вековую конструкцию разом порушить, мы же под ее обломками первыми и поляжем! Забыли, что во Франции сталось, сколько там благородной крови пролилось, когда революция случилась? И это в просвещенной Европе, а у нас в России никакой революции, господа, не будет — у нас начнется форменный бунт, раздрай и погром, где рушь всё под основание, убивай и жги. Неужто пугачёвщину забыли?
— Но и оставлять всё как есть нельзя, — отпив глоток, произнёс Егоров. — Всюду говорят, что мы в просвещённом веке сейчас живём, трудами философов и учёных зачитываемся, а больше половины населения империи — рабы… Несусветная дикость!
— У рабства этого, Алексей, вековой корень, на котором всё наше государство и держится! — Кулгунин со стуком опустил свою тяжелую хрустальную рюму на стол. — Начитались вы, господа хорошие, заграничных книжек, разговоров во всяких салонах наслушались, а земли-то нашей не знаете. Русский мужик без досмотра и строгого господского глаза вмиг обленится, хозяйство запустит да по миру пойдет, а прежде ещё и господский дом подожжёт. Полно тебе, Алексей Петрович, уже заморскими философами бредить — Вольтер с Руссо в наших деревнях не пахали и Емелька Пугачёв со Стёпкой Разиным со своими ордами на них не хаживали.
— А я тебе говорю, что именно от бесправия этого новый бунт и случится! — Егоров подался вперед, в его глазах блеснул упрямый огонек, а голос упал до горячего шепота. — Мы ведь на пороховой бочке сидим, Олег! Александр Павлович — это, похоже, лучше нас с тобой понимает, оттого, верно, и в Комитете своем сейчас ищет способ, как узел этот проклятый развязать, пока он сам не затянулся у нас на шее. Оглянись кругом: в Европе вон, у них там крестьяне давно все вольные, землю арендуют да торговлю ведут, оттого и хозяйство процветает. А у нас всё по старинке — палкой мужика на барщину гонят, словно скотину какую. Оттого и выход с земли — сущие крохи. У подневольного-то человека и старание подневольное: мужик на барщине лишь день до вечера отбывает да от палки уворачивается, ковыряя сохой вполсилы. Какой же с такой-то вот неволи доход для империи? Рабский труд большого богатства не родит — на своей свободной земле тот же мужик втрое больше сработал бы, а мы из-за господского кнута сами же в убытках и прозябаем. Я не про нас тут сейчас говорю, мы-то своим вон какую свободу и интерес к труду дали.
Кулгунин лишь горько усмехнулся и покачал головой, разглядывая густую темную наливку в хрустале:
— Благие порывы, Алексей, да только, боюсь, кровью они умоются. Стоит государю хоть единый кирпич из этой плотины