Времена не выбирают - Игорь Черемис

— Надеюсь, что следующий будет не хуже, — дополнила она. — Этот мне не очень понравился… поначалу. Но потом всё устроилось. И Наська…

Мы оба посмотрели в сторону дальней комнаты, и я мысленно согласился — пожалуй, Анастасия Викторовна была самым главным итогом этого года. Всё остальное… оно так и осталось в 1972-м — мои иноагенты и не мой Сталин, украинцы, Семичастный, Молотов и даже мадам Гинзбург, которая, как я надеялся, уже живет спокойно где-то на западе и даже не думает о том, чтобы поведать свою историю иностранным разведкам. Конечно, я делал всё, чтобы этот год не был обычным в истории страны, но единственным итогом мог назвать только то, что Петр Якир с ещё парой диссидентов встречают Новый год за решеткой. Впрочем, могло не быть и этого.

Телефон зазвонил ровно в десять утра. Внутренний, не городской. Я снял черную трубку и привычно сказал:

— Орехов слушает.

— Здравствуй, Виктор, — не узнать вкрадчивый голос Питовранова было невозможно.

— Добрый день, Евгений Петрович, — отозвался я.

— Сильно занят?

Такой вопрос от моего начальника был не то что необычным, просто выбивался из всего предыдущего опыта моего с ним общения. Питовранов, как правило, не интересовался, чем был занят его подчиненный в тот момент, когда тот ему понадобился. В такие моменты все дела теряли свой приоритет и спускались на ступеньку ниже, а на первое место выходило то поручение, которое он собирался озвучить. В принципе, очень удобно для сотрудников. К тому же Питовранов не имел привычки дергать своих людей по пустякам, а я уже давно стал его человеком.

Я пришел к нему 2 января 1973 года — в полном соответствии с тем, что мне приказал Андропов. А уже через пару недель я понял, что это было не совсем новое место работы — такое название подразумевает нечто другое, а не золотую клетку для человека, который, видимо, натворил гораздо больше дел, чем собирался и смог осознать. Я же, кажется, весь год, проведенный в Комитете, действовал с изяществом слона в посудной лавке, а потому мне и устроили эту должность, на которой за мной было так удобно присматривать. И если служба под началом полковника Чепака была чем-то вроде выпускного экзамена, то работа у Питовранова оказалась похожей на пионерский лагерь — кормят хорошо, есть кружки по интересам, но всё происходит за крепким забором, а все попытки побега фиксируются и пресекаются.

Впрочем, внешне всё было вполне пристойно. В торгово-промышленной палате одновременно шли два разных процесса. В одном из них сотрудники занимались тем, чем и должны были — налаживали связи с бизнесменами со всего мира, суммировали потребности отечественной промышленности и составляли заявки, по которым работали торговые представители во многих странах мира. А другой процесс был нужен для того, чтобы добывать сведения — самые разные, причем секретам уделялось не так много внимания, упор делался на то, что было очевидно аборигенам и вовсе не очевидно руководству страны, занимавшей одну шестую суши. Своего рода энциклопедия для самых маленьких «Почему они нас не любят». Они — это западные, восточные и южные страны. Мы — это, разумеется, СССР.

Я работал как раз по второй линии. Должность советника зампреда палаты не значила ничего, просто она была единственной свободной по штатному расписанию. На самом деле Питовранов делал из меня кого-то, очень похожего на аналитика, и ему было плевать на то, что ни я, ни «мой» Орехов никогда не проявляли склонности к этому виду деятельности. Правда, я быстро понял, какие перспективы открывает для меня эта работа, поэтому старался изо всех сил. Дело в том, что в своих справках я мог почти безнаказанно использовать знания из будущего, ничего и никому не объясняя. Получалось точнее, лучше и, наверное, полезнее для страны, хотя в последнем я уверен не был, потому что никто, конечно, не рассказывал мне о том, что с этими справками происходит. Питовранов вполне мог сразу же отправлять их в мусорную корзину и никому не показывать.

Интересные мелочи или вовсе не мелочи я в эти справки, разумеется, вставлял. Легко было предсказать нефтяной кризис 1973 года; труднее было с Шестидневной войной, но про неё я написал как про «очень вероятную». Потом были отставка Никсона, избрание Картера, ещё один кризис — 1979 года, который в моей истории был привязан к исламской революции в Иране. Писал я и про Афганистан, но, похоже, мои предупреждения услышаны не были, потому что советские войска вошли в эту страну точно по плану. Но соображения о возможном бойкоте Питовранов, кажется, всё же довел куда следует, потому что Олимпиада-80 прошла в целом нормально; впрочем, так было и в моем мире. И уж точно я не знал, обратил ли кто внимание на компании IBM и Apple, хотя я прямо-таки из кожи вон вывернулся, чтобы обрисовать возможные перспективы покупки их акций.

В общем, двенадцать лет я занимался, по сути, сизифовым трудом — катил камень в гору, но история при этом неторопливо шла примерно так, как было в известном мне будущем. Вбрасывать новые песни я перестал — с Савой мы так и не помирились, да и он вроде бы окончательно переоделся в вышиванку; во всяком случае, по телевизору в «Смеричке» он носил именно эту рубаху. «Оловянные солдатики» несколько лет эксплуатировали Есенина, а потом тихо куда-то исчезли; я к ним не совался — с учетом моей золотой клетки контакты с генеральскими детьми могли закончиться не очень хорошо. По этой же причине мы почти не виделись с Максом — пересекались несколько раз, но у них с Ольгой один за другим появились два пацана, потом он и вовсе, добыв нужный стаж, ушел из Комитета и начал работать в каком-то институте. Да и с Валентином мы разошлись, хотя сталкивались пару раз у нас в подъезде, когда он приезжал к своему Михаилу Сергеевичу.

Татьяна всё же вернулась на Таганку, но уже со следующего сезона ушла в театр сатиры; главных ролей у неё не было и там, но в спектаклях её занимали чаще, там были и танцевальные номера, которые она очень любила, так что своё счастье, на мой взгляд, она нашла. Её и в кино стали снимать — тоже не