Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

— Вечер вышел такой, каких я не слышал, — сказал он тише. — Буду с нетерпением ждать, когда вы повторите.

— Боюсь, это будет нескоро, — осторожно заметил я. — Потому ничего не могу обещать.

Он посмотрел на меня еще мгновение, понимающе кивнул и отошел. Но его тут же сменил граф Строганов.

Он подошел ко мне тяжело, затем остановился и подал руку.

— Рад вас снова видеть. Хоть и не ожидал, что наша встреча произойдет при таких обстоятельствах, — сказал он ровно. — Поздравляю с концертом.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Скажу вам прямо, — граф смотрел на меня не с подозрением, как весь вечер из зала, а с вниманием, и внимание это было не неприязненное. — Как художник вы мне понравились куда больше, чем как поэт и музыкант.

— Я отдаю себе отчет, что мои песни слишком сильно выбиваются из общего ряда и непривычны слуху. От чего и идет дурное впечатление — все незнакомое настораживает.

— Не буду с вами спорить, — кивнул Сергей Николаевич. — Ваши песни неоднозначны. Не в обиду вам говорю. Я стар, воспитан в ином веке, и я знаю, чего стоит слово, когда оно сказано при наследнике престола. Вы пели то, что я иначе как двусмысленностью назвать не могу. Я не запретил и не запрещу: не имею таких прав. Но я подам мнение государю, и оно будет именно такое.

— Я вас понял, ваше сиятельство, — сказал я. — И не стану спорить с тем, что вы правы: песни мои разного свойства, я это прекрасно знаю.

— Тем и живем, что разного, — сказал он и впервые за вечер усмехнулся. — Только выбирайте, где что петь.

Он отошел, а на его место тут же встал человек длинный, с легкой неуклюжестью в движениях и с папкой под локтем, который весь вечер что-то чертил у себя на коленях.

— Боголюбов, — отрекомендовался он торопливо. — Алексей Петрович. Мне тут вспомнилось, что я будто слышал ваше имя раньше. Скажите, это вашей кисти принадлежит баталия про Синопское сражение, что была напечатана в «Военном сборнике»?

— Моей, — не стал я отрицать очевидное.

— В вас скрыто много талантов, — уважительно кивнул он. — Я по ходу вашего исполнения сделал много зарисовок, но мне интересно — как вы бы написали картины по собственным песням?

— Признаться, никогда не было желания переносить тексты на холст.

Боголюбов удивился и улыбнулся.

— Надо же. Значит, я буду первым? Но все равно, мне бы хотелось с вами сесть на целый день и потолковать: как вы сами видите сцены ваших песен. Я к вам тогда пришел бы прямо с папкой. А ежели мы не согласимся в чем — тем и лучше, разговор еще интереснее выйдет.

— Я не против, — пожал я плечами. — Только в ближайшие дни назвать вам не могу ни числа, ни часа: дел столько впереди, что не знаю, как и успеть все. И не обессудьте, если за круговертью забуду вашу просьбу.

— Я вам напомню при новой встрече, — сказал он.

Мы ударили по рукам, и он уступил дорогу следующему зрителю, желающему со мной поговорить.

Почти все хвалили последнюю песню «Жизнь за царя». Эта история была им знакома и близка, пусть и в новом исполнении. Как-то осуждать то, что им пришлось не по нраву, никто больше не стал. В основном спрашивали — как я додумался до такой подачи и где вдохновлялся. Друзья цесаревича особо благодарили за «романсы», как они назвали «10 капель» и «половинку» и просили дать текст. Хотя для меня это было удивительно — вроде тетрадь с моими песнями широко ходит в узких кругах столицы. Вон, даже у наследника она появилась. Но отказывать не стал.

Наконец все высказались и покинули зал, позволяя мне облегченно выдохнуть. День закончился. Можно теперь не переживать, вернуться домой и упасть в кровать. Даже хорошо, что зрителей было так мало, иначе меня бы растерзали.

Александра с Софьей уже стояли у выхода в шубах; девочка клевала носом и качалась на ногах. Настя тоже ждала только меня. И когда я дал отмашку Тихону, чтобы подъезжал, все быстро забрались в карету.

По пути я думал, что у меня осталось лишь одно дело на этот вечер — зайти к Арине да узнать, согласна ли она на мое предложение, или нет? В том, что Тихон будет рад просьбе провести ночь с дворянкой, я не сомневался. Но у него спрошу только после разговора с девушкой. Кто ж знал, что моим планам не суждено сбыться.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

У подъезда Тургенев снял шляпу и поклонился, намереваясь проститься. Арина увидела, как он ее надевает обратно — спокойно, без раздумий, как делает человек, когда все решено.

— Зайдите на чай, — сказала она и взялась за ручку двери.

— Полно, голубушка, — ответил он мягко. — Поздно уже.

— Я вас прошу, — посмотрела она на мужчину умоляющим взглядом.

— Нет, — сказал он с той ласковой твердостью, которую она уже слышала и которую ненавидела. — Вечер был хороший. Пусть он таким и останется.

Арине не хотелось отпускать человека, с которым ей было так хорошо в этот вечер. Она судорожно искала слова, какие смогут убедить его сменить решение, и вроде бы нашла:

— Вы всю дорогу мне говорили, — начала она негромко, — что общество не дает женщине хотеть. Что оно прощает что угодно, кроме желания. Так вот, отчего же теперь вы со мной поступаете, как это самое общество? Я хочу вас напоить чаем. У нас холодно на улице, и я в одном платье. Проводите меня хотя бы до дверей — или вы и до дверей не провожаете женщин, чтоб они не подумали лишнего?

Он посмотрел на нее, потом на темные окна доходного дома. Усмехнулся.

— Ну, до дверей, — сказал он. — Извольте.

Арина поднялась по крыльцу первой, держась рукой за перила, и слышала за спиной его шаги. На лестнице пахло керосином и борщом, где-то наверху капала вода из бачка. Постояльцы в доме уже спали, что придало Арине решимости.

Когда она открывала дверь своей квартиры, Иван Сергеевич вновь попробовал откланяться. Но Арина