Оскоров в ЦРБ - Валерий Александрович Гуров

Мне никто не отвечал.

— Люди, ау! — позвал я громче.

— Что? — Из перевязочной показалась молодая девочка, с которой я заочно познакомился чуть раньше.

— У вас есть кетгут? — повторил я вопрос.

— Нет. У нас нет шовного от слова «совсем», — испуганно ответила она.

— Ну-у-у… хо-ро-шо. — Вот так новость, промелькнула мысль. Даже в девяностые шовный материал был в избытке. Неужто Борис довёл страну до такой нищеты, что уже и шовного материала нет… Хотя у всех людей есть личные телефоны? Тут явно вопрос не в недостатке средств. Ладно, об этом подумаю дома. Стоп. А где я живу? Я же не знаю, куда идти после работы… Интересно, Света сможет мне разъяснить и этот вопрос?

Эта неожиданная мысль сразила меня наповал. Опять. Слишком часто в последнее время меня одолевает это ощущение. Сегодня день открытий… Как заново родился…

— Доктор, вам бы умыться, — медсестра прервала мои размышления.

— Ах да, точно. Где у вас тут раковина?

— Сюда, пожалуйста, — девушка поманила меня в перевязочную.

Я обложил рану салфетками и наложил давящую повязку. После чего последовал за медсестрой. Когда я встал, пациент схватил меня за предплечье:

— Спасибо, док, Вы спасли мне жизнь. Спасибо Вам.

— Да не за что, — я ответил машинально, в голове роились мысли о моём положении. — Я просто сделал свою работу.

— Док, я Вам обязательно отплачу добром за добро, помяните мои слова, — в словах пациента чувствовалась искренность и признательность. Это напомнило мне, что я живу не зря.

— Поправляйтесь. — Я дружески похлопал пациента по плечу и пошёл мыться.

Я стоял и рассматривал «нового себя» в зеркале. И не верил своим глазам. Я помолодел? Кто-то дал мне испить из источника молодости? Как такое возможно? Где шрам на подбородке, который остался после аварии на Ленина? Где седина, аккуратно прорежающая шевелюру? Где морщины на лбу — вестники вечно сосредоточенного и настороженного лица? Только глаза мои — проницательные, горящие решительностью и бескомпромиссностью. Лишь глаза, как и у Светы. В зеркале точно я — тело не моё, но душа, устремления, ценности — всё моё. Что за хитросплетения судьбы? За что мне такое? А может, оно к лучшему? Может, это новый шанс стать первоклассным врачом? Я молод и энергичен. Руки целы. Бандитов нет. По крайней мере, за весь день я не увидел ни одного…

Наверное, в этот момент произошло принятие. Мои цели остались прежними, мировоззрение тоже не изменилось. Просто неведомые мне силы предоставили второй шанс на осуществление мечты. В более благоприятных обстоятельствах: без нищеты, без бандитизма, без потрясений. Надеюсь, что именно так… Хотя тревожные звоночки за тот короткий отрезок времени, что я нахожусь в новом теле, заставляли проявлять настороженность… В моё время пациенты не позволяли себе такого поведения, как хамовитый мужчина от заведующей, а врачи не позволяли себе такой безграмотности, как этот мальчик, в чьём кабинете я сейчас нахожусь.

Видно, и в этом мире есть над чем работать и что исправлять. Но это хорошо, это я умею и люблю. С этим я справлюсь.

Я? Кто я? Я Оскоров Пётр Иванович.

Глаза загорелись решимостью. Во мне проснулось любопытство ребёнка — новый интересный мир передо мной, мир, который предстоит изучить и преобразить к лучшему.

Ко мне подошел довольный Аболтусов. Он приобнял меня одной рукой за плечи:

— А ты, Петька, очень крут, оказывается! Как мы разобрались с ситуацией, а? — он явно был доволен, как всё разрешилось.

— Не спеши радоваться, надо его ещё до больницы довезти. А вдруг там кишка перфорирована? — осадил я его пыл.

— Да ладно тебе, всё зашибись получилось. Скорую я уже вызвал, так что мы с тобой герои теперь! — он широко улыбался.

Я решил, что это хороший повод прощупать почву. Не люблю я выглядеть глупо, поэтому спрашивать напрямую нельзя, а узнать нужно очень много всего.

— Как мы до такого дожились? А? — начал я осторожно.

— Ты про что? — от удивления на лице Аболтусова пропала улыбка. Он стоял рядом, всё ещё приобнимая меня за плечи левой рукой, и смотрел в моё лицо в отражении. Мальчик с широкими скулами и крупной копной волос на голове.

— Про то, что нет шовного материала, про то, что нам запрещают спасать пациента, — уточнил я, подталкивая собеседника рассказать об окружающем меня мире. Неизвестном мире.

— Так это, Петь, всё правильно заведующая говорила! Никто бы в поликлинике не справился с этой ситуацией, как ты. Никто. Даже Ирина Леонидовна. Тем более Ирина Леонидовна… — он понизил голос, чтобы его, не дай Бог, не услышали.

Я посмотрел на Аболтусова. Никто в целой поликлинике не в состоянии наложить зажим на кровоточащий сосуд? Как же они занимаются «малой хирургией»? Что они в таком случае делают на рабочем месте? Зачем их держат?

— А про шовный… А он разве где-нибудь есть?

Он ухмыльнулся и продолжил:

— Вообще, чего ты взъерепенился? Когда мы с тобой были на практике, тебя это не парило. Ни разу такого не слышал, а сейчас…

— А сейчас парит, — перебил его я.

— Ну тогда держись, мужик, — он усилил объятия. — Нам с тобой ещё долго всё это терпеть.

— Ты это о чём?

— Ты чего, Петька, от стресса тупишь?

Я строго посмотрел на него. Не ему давать оценку моему интеллектуальному уровню, тем более в грубой и оценочной форме. Этого хватило. Он осёкся.

— Прости, не хотел обидеть. Просто у меня от этой ситуации до сих пор адреналин через край. Может, в бар заскочим после работы? Я угощаю.

— Ты тему-то не меняй, — вернул я разговор в нужное русло. — А про бар… Алкоголь — зло. Завязывай с этим.

Он смотрел на моё отражение, не понимая, шучу я или нет.

— Как завязывать? Зачем завязывать?

— Окончательно и бесповоротно, — бессердечно резюмировал я.

— Ну и чёрт с тобой. — Аболтусов так расстроился, что даже отпустил «братские» объятия.

— Так почему мне необходимо