Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Я стоял перед этим великолепием в ночной рубашке до колен и чувствовал, как на лбу проступает испарина. Когда-то я одевался за сорок секунд. Этому меня научил сержант Ельдимесов, злобный татарин с лицом, смахивавшим на печёное яблоко, который требовал перекрыть дивизионный норматив по одеванию как минимум на пять секунд, а тех, кто не укладывался, бил специальным носком с песком: удар получался тяжёлым и не оставлял следов, а после экзекуции виновного отправляли перебирать гнилую капусту для бигуса. С тех пор я одевался не глядя, рефлекторно, как другие дышат. Передо мной лежала головоломка вроде тех, что решают на вступительных в инженерный: что с чем носить, в каком порядке, что поверх чего. Товарища сержанта от такого зрелища хватил бы инсульт: тридцать жилетов, семь видов галстуков и ни одного намёка на построение.
Ошибка здесь не была мелочью. Панталоны не той расцветки, жилет не того сезона, и меня без единого слова, одним поднятым бровью Корделии, записали бы в сумасшедшие окончательно. Опять, подумал я. Хватит тыкать наугад.
Я закрыл глаза, расслабил плечи и отпустил руки. Так же, как с пером. Тело сдвинулось само. Правая рука поднялась и без колебаний легла на светло-серые панталоны со штрипками, левая нашла белую рубашку с мягким воротничком, не парадным, домашним. Пальцы ловко перебрали пуговицы, привычно застегнули запонки на манжетах, и я, не глядя, вытащил из груды галстуков тёмно-синий и повязал его свободным узлом, небрежным, но безупречным, каким завязывают, когда хотят выглядеть так, будто не думали об этом вовсе. Жилет выбрался из шкафа сам: серо-жемчужный, шёлковый, с перламутровыми пуговицами. Затем короткий сюртук цвета мокрого асфальта, лёгкий, без парадности, идеально подходящий для дома и слабости.
Я открыл глаза и подошёл к зеркалу в углу. Из него на меня смотрел юноша: худой, бледный, с тёмными кругами под глазами и всё же удивительно ладный, будто его вырезали и сшили друг для друга вместе с костюмом. Тонкие черты, длинные ресницы, светлые волосы, отросшие за болезнь и падающие на лоб. Так выглядят люди, для которых одеваться значит не необходимость, а привычное, ежеутреннее искусство. Я поправил манжету, сам не заметив как, и усмехнулся отражению. Что ж. Одеваться, оказывается, я умею. Только не знаю этого.
Спуск по лестнице оказался вторым подвигом за день. Перила были широкие, отполированные тысячами ладоней, и я держался за них так, как держатся за поручень в качку. Ступени скрипели на каждом шагу, будто докладывали дому о моём появлении, и к последней я уже был уверен, что об этом знают все, включая кур на заднем дворе.
Внизу, у подножия лестницы, меня встретила Хэтти. Она стояла, уперев руки в бока, с ключами на поясе и выражением лица, которое я про себя назвал «вооружённым нейтралитетом».
— Это что такое? — спросила она. — Мистер Генри, вам что доктор велел? Лежать вам доктор велел. А вы что? Вы по лестницам разгуливаете, как здоровый. А если голова закружится? А если упадёте? Кто вас, спрашивается, поднимать будет, я, что ли, с моей-то поясницей?
Ворчала она долго, обстоятельно, с перечислением всех возможных бед, от обморока до воспаления лёгких, но глаза у неё при этом были мокрые и блестели, а руки, которыми она поправляла на мне сюртук, одёргивала манжеты и приглаживала волосы, двигались так бережно, будто я был сделан из тонкого фарфора. Она то и дело косилась на мои ноги, на то, как я иду, и в этом взгляде было что-то такое, что ни одна лекция о вреде самолечения не смогла бы перебить. Гордость. Мальчик сам ходит.
— Я осторожно, Хэтти, — сказал я. — Просто есть очень хочется.
— «Есть хочется», — передразнила она, но лицо её смягчилось. — Ну, это дело хорошее. Это, значит, на поправку идёте. Пойдёмте уж, усажу, накормлю, а там видно будет.
Она взяла меня под локоть, крепко, по-хозяйски, и повела в столовую, продолжая бубнить на ходу:
— А доктору Рейнольдсу я непременно отправлю баночку мёду. Хорошего, липового, что давеча собирали. Кого-нибудь из полевых ниггеров пошлю, пусть отнесут. Плата платой, то пускай господа платят, а я так, по-простому, по-домашнему.
Она произнесла это так, как другие говорят о вещах решённых и не подлежащих обсуждению, и я понял, что где-то в далёкой конторе, куда ещё нет ходу, баночка мёду уже внесена в реестр, оформлена и подписана. За столом сидели только сёстры. Мать и отца я не увидел, хотя тело, прежде чем я успел подумать, уже обшарило комнату глазами в поисках знакомой светлой головы.
— А где мама? — спросил я, опускаясь на стул, который Хэтти придвинула так, будто сажала в трон. — И отец?
Корделия, лениво помешивавшая в тарелке что-то, пахнущее лимоном, и всем видом показывавшая, что ей смертельно скучно, замерла с ложкой на весу. Посмотрела на меня с искренним недоумением, каким смотрят на человека, спросившего, почему солнце встаёт на востоке. Потом брови её поползли вверх, а через секунду она всплеснула руками так, что ложка звякнула о край супницы.
— Ах, Боже мой, я совсем забыла! Доктор же говорил, что ты всё забываешь! — Она произнесла это с тем оживлением, с каким подросток открывает, что у взрослых тоже бывают слабости. — Maman поехала в город, в чайную лавку. Раз уж ты внезапно захотел чаю, она решила не откладывать. Ты бы видел, как она собиралась, Хэтти едва успела рассказать ей про твою просьбу, а она уже требовала карету. А papa, как всегда, в порту, в конторе. Он же туда каждое утро ездит, хоть потоп, хоть эпидемия, хоть воскресенье, если бы не церковь.
Октавия, набив рот булочкой, энергично закивала. Лавиния молча наблюдала за мной поверх ложки.
— А теперь слушай внимательно, — продолжила Корделия, понизив голос до драматического шёпота. — в субботу приезжает дядя Джон.
Она произнесла это имя с придыханием и лёгкой паникой, как произносят название стихийного бедствия, о приближении которого уже объявили. Октавия перестала жевать. Даже Лавиния выпрямилась.
— Так что приведи себя в порядок, пожалуйста. Дядя Джон, как ты помнишь...
Она вопросительно замолчала, поймала мой взгляд, вздохнула и продолжила: —...не помнишь, конечно, не любит неожиданностей. Даже в виде смертельной болезни.
Пока сёстры перешёптывались, я продолжал жевать и вспоминал.