Влад Савин - Поворот оверштаг

— И чем конкретно нам это грозит?

— Я, пользуясь своими полномочиями, позволил себе ознакомиться с положением дел у нас. В Пенемюнде в настоящее время ведутся работы по двум направлениям. Реактивный самолет-снаряд, относительно дешевый, но уязвимый для зениток и истребителей, и заатмосферная ракета, пробивающая любую противовоздушную оборону, но имеющая стоимость в пять-десять раз дороже. Причем оба образца имеют меткость несколько километров в сторону от цели, а ожидаемое время поступления на вооружение — год или даже два. И вдруг оказывается, что у русских уже есть, и даже неоднократно применялся на фронте, самолет-снаряд с неуязвимостью баллистической ракеты и точностью попадания в отдельный дом! Это достаточно убедительная причина, чтоб обратить на нее ваше внимание?

— Согласен. Так… Мощность боеголовки около тонны. Дальность? И отчего, по-вашему, это оружие применяется на, скажем так, второстепенном участке фронта? А не в Сталинграде?

— Пока лишь предположения. Умозаключения, не подкрепленные уликами.

— Я слушаю.

— Ударам подверглись Банак и Хебуктен. Причем, судя по некоторым признакам, были и наземные группы для точного наведения на цель. Диверсионная группа с похожим «почерком» была и возле Луостари, но удар там наносили обычные самолеты. Что может свидетельствовать: их оружие туда просто не достает. Если стрелять с моря.

— А почему, например, не с самолета?

— Вес и размеры. Заатмосферные ракеты при таком же весе боеголовки имеют стартовую массу двенадцать тонн! Самолеты-снаряды меньше, но… За скорость и точность тоже надо платить. Очень возможно, что русская ракета при большей массе имеет меньшую дальность. В этом случае возможен запуск лишь с суши или с очень большого корабля. Вот и ответ, почему не применяют их на других участках фронта. Оборудование для ракетного старта довольно громоздко и энергоемко, и компактно разместить все на борту корабля выйдет даже легче, чем на нескольких больших тягачах или в вагонах. Плюс скрытность и мобильность. Плата — невозможность использовать вдали от моря.

— И что это за корабль? Насколько я знаю, у русских нет на севере ничего крупнее эсминцев. Кстати, а отчего вы решили, что это русские? Может быть, англичане?

— На обломках сохранилась маркировка с русскими буквами. Но продолжу. Это не эсминец — там разместить подобное оборудование можно, лишь сняв часть вооружения. Транспорт тихоходен и уязвим. Остается подлодка, причем очень большая.

— Наподобие тех, что есть у наших японских союзников?

— Именно так. Если можно построить лодку, несущую самолеты, отчего же нельзя запускать с нее самолеты-снаряды? И у нас как раз есть сведения, правда отрывочные и недостоверные, но из нескольких источников, что такая подлодка появилась у русских именно в августе! Как раз когда был нанесен первый удар по Хебуктену. И что еще любопытнее, эта подлодка, по некоторым данным, подчинена не флоту русских, а НКВД! Это, кстати, объясняет факт ее тайной постройки. Близ Архангельска у русских есть большой судостроительный завод, на котором работают исключительно заключенные — в отличие от Ленинграда. Нам известно, что перед войной там был заложен, а затем якобы перезаложен линкор, кажется, «Советская Белоруссия». А если первая закладка, отмененная будто бы из-за брака, на самом деле и была этой подлодкой, вступившей в строй только сейчас?

— Допустим. Но все же непонятно, какой смысл разрабатывать оружие исключительно для одного корабля? Или… завтра на головы солдат вермахта будут падать тысячи таких сверхметких, дальнобойных и несбиваемых снарядов?

— Есть надежда, что этого не случится. Или, по крайней мере, не завтра. Еще в тридцатых годах немецкий инженер Гернгросс был в России в командировке. Он курировал поставки на станкостроительный завод и подметил интересную особенность русского производственного процесса.

— Какую?

— У русских очень хорошо удаются опытные образцы. Это связано с тем, что их надо показать начальству в наилучшем виде. Эти образцы, выполненные чуть ли не вручную… Гернгросс даже приводил русское слово для этого… облизать… загладить… короче, их доводят до совершенства — в русском понимании, конечно. А вот серийные образцы резко теряют в качестве.

— Да при чем тут станки? И при чем тут истребление нашего флота?

— А если у русских есть одна-единственная великолепная лодка и крайне ограниченное количество управляемых ракет, просто потому, что они не в силах наладить крупносерийное производство?

— Даже ее одной хватило, чтобы вымести с моря весь наш флот. А чем тогда объяснить гибель наших субмарин? Их сообщения о том, что они были торпедированы ПОД ВОДОЙ?

— Генрих, я не моряк, мне трудно судить. Могу предположить, что русским удалось создать аналогичные по эффективности образцы торпедного оружия. Хотя есть информация: британцы, также весьма заинтересованные в разгадке русских тайн, считают, что сверхметкими русскими торпедами управляют смертники.

— Даже так? Допустим, это объясняет высокую эффективность и вместе с тем ограниченное количество боезапаса, определяемое наличием обученных добровольцев. Но откуда такая высочайшая осведомленность о моменте выхода наших конвоев? Если кто-то читает наши шифры — в это я могу поверить, хотя и с трудом, — то почему лишь на этой лодке такие искусные дешифровщики? Почему никаких следов подобного на фронте, в конце концов?

— Пока это загадка и для меня. Сначала я предположил, что на этой лодке имеется превосходная гидроакустическая аппаратура. Представьте себе: они лежат на грунте и слушают шумы двигателей наших кораблей. Но вот шумы изменились, когда судовые двигатели набирают обороты, — и это сигнал лодке для выхода на ударную позицию. Это, кстати, могло объяснить и гибель наших субмарин. Под водой слух — все равно что зрение: какой может быть бой зрячего со слепым? Но не сходится. Как тогда объяснить удар по конвою в Вест-фьорде, который только вышел из порта, и лодка никак не могла успеть выйти на позицию от русских берегов? Она явно уже ждала на выходе. А потопление транспортов с никелем, которые должны были уйти буквально на следующий день? Есть и еще случаи, подробно описанные в отчете, которые можно объяснить лишь утечкой информации с нашей стороны. Как, например, русские могли найти наш тайный аэродром на их территории? Да и слышать шумы винтов кораблей можно, предположим невероятное, за сотню миль, но никак не через все море! Отчего же эта лодка необычайно удачно оказывается в нужное время в нужном месте?

— То есть ты все же считаешь, что русский шпион существует?