Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Я не стал переспрашивать дальше — не по чину было выпытывать у равного по званию то, что и ему самому досталось лишь обрывками, — но и без уточнений было ясно: причина отступления, каковы бы ни были её точные цифры, лежала не в исходе вчерашнего боя, а в чём-то куда более прозаичном и куда более неумолимом, чем храбрость или трусость на поле боя. Слух этот, конечно, никто не подтвердил бы официально — ни один штабной офицер не признался бы открыто рядовому капитану, что армия отступает не потому, что проиграла бой, а потому, что физически нечем его продолжать. Но арифметика была слишком простой, чтобы её долго скрывать: край, который должен был встретить нас как освободителей, встретил в лучшем случае равнодушием, а без местного пополнения, без местных запасов зерна и скота, армия, оторвавшаяся от собственных линий снабжения на вражеской земле, долго не продержится, сколько бы мостов она ни удержала накануне.
Мы двигались в общей колонне весь тот день, мимо полей, ещё вчера бывших полем боя, — и я старался не смотреть по сторонам слишком пристально, потому что то, что осталось лежать на этих полях, не годилось для описания словами, которые пришли бы мне в голову без содрогания. Где-то там, среди прочих, остался и тот мост, который моя рота удержала ценой куда меньших потерь, чем платили соседи, — и который теперь не имел уже ровным счётом никакого значения для исхода кампании, потому что кампания решалась не выстрелами у переправы, а мешками муки, которых просто не хватило.
Интерлюдия. Вашингтон.
Телеграф в военном министерстве не умолкал вторые сутки. Депеши шли одна за другой, сухие, казённые строки, за которыми стояли тысячи человек — но именно эта сухость, эта казённость цифр делала их страшнее любого описания.
Эдвин Стэнтон вошёл в кабинет президента без доклада — редкая для него вольность, — держа в руках последнюю сводку, ещё не до конца расшифрованную клерком. Линкольн сидел за столом, ссутулившись сильнее обычного, свет масляной лампы резко очерчивал глубокие тени под его глазами — вторую ночь подряд он почти не спал, ожидая известий из Мэриленда.
— Господин президент. Уточнённые цифры от Маклеллана.
— Читайте.
Стэнтон помедлил долю секунды — не потому что не хотел говорить, а потому что сам ещё не вполне свыкся с той страшной информацией, что держал в руках.
— По предварительным подсчётам, наши потери — убитыми, ранеными и пропавшими без вести — приближаются к шестнадцати тысячам человек, господин президент.
В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе.
— Шестнадцать тысяч, — повторил Линкольн, будто пробуя слово на вкус и находя его горьким. — А у Ли?
— По донесениям разведки и пленных — существенно меньше. Семь, возможно, восемь тысяч.
Линкольн медленно поднялся из-за стола, подошёл к окну, хотя смотреть за ним, в темноту вашингтонской ночи, было решительно не на что.
— Это самый кровавый день в истории этой страны, Стэнтон[1]. Я это уже понимаю, не читая ваших цифр. Но чтобы такой разрыв... — Он не договорил, будто сама мысль не находила достойных слов. — Скажите мне вот что. Можно ли... придержать эти цифры? Не публиковать в точности, пока мы не будем готовы представить это как победу?
Стэнтон покачал головой прежде, чем Линкольн договорил вопрос до конца.
— Поздно, сэр. Телеграф работает в обе стороны, и не только для нас. Репортёры были при штабе Маклеллана, донесения южан тоже разойдутся своим путём — через Ричмонд, через европейские консульства. К концу недели об этом будет знать весь мир, не только Конгресс.
— Весь мир, — тихо повторил Линкольн, и в этих двух словах было больше усталости, чем в любой из телеграмм, лежавших на столе.
Он долго молчал, стоя у окна спиной к министру, и Стэнтон не решался нарушить эту тишину — понимал, что сейчас взвешивается не только судьба одного сражения, а нечто куда большее.
— Вы знаете, Эдвин, я должен были объявить о свободе рабов после победы, — произнёс наконец президент, не оборачиваясь. — Твёрдой, недвусмысленной победы, чтобы мир видел в этом акт силы, а не отчаяния слабеющей стороны. — Он тяжело опустился обратно в кресло. — Какую победу я объявлю миру сейчас, Эдвин? Шестнадцать тысяч наших мальчиков против семи тысяч у мятежников — и Ли всё равно отступает не потому, что мы его разбили, а потому что ему, по слухам, попросту нечем было кормить армию?
Стэнтон не нашёл, что ответить, — да ответа, по сути, и не требовалось.
— Прокламацию[2] придержим, — сказал Линкольн после долгой паузы, произнеся это тихо, почти обречённо, будто сам не до конца верил собственным словам. — До лучшего момента. Если он вообще ещё наступит в этой проклятой войне.
Он ещё раз взглянул на сводку в руках Стэнтона — на те же цифры, которые уже через несколько дней прогремят в газетах по обе стороны Атлантики, — и впервые за долгое время не нашёл в себе сил произнести что-либо ещё.
* * *
Письмо пришло с обычной почтовой оказией, затрёпанное в дороге, надписанное знакомым, разборчивым почерком Рэнсома — и я, признаться, не сразу решился его распечатать: слишком долго ждал этих новостей, чтобы наспех прочитать между двумя глотками кофе. Но офицерский клуб при штабе в тот вечер был на удивление тих, огонь потрескивал в камине, и я всё же сломал печать.
Строки были короткие, деловые, без лишних слов — рецептура выверена, хранение стабильно, первая пробная партия прошла все испытания без сучка без задоринки. Я читал их дважды, потом трижды, и, судя по тому, как на меня начали коситься от соседнего стола, лицо моё в этот момент выдавало куда больше, чем следовало бы приличному офицеру в присутствии сослуживцев.
— Лафайетт, — окликнул меня майор Роберт, отрываясь от карт, — вы улыбаетесь так, будто съели мистера Линкольна на завтрак под перечным соусом. Что там у вас, докладывайте.
— Уж явно не сердечные дела, — вставил кто-то ещё с усмешкой, — капитан Лафайетт, говорят, у нас ещё нецелованый. Целое кладбище янки за плечами, а дам словно боится.
Я сложил письмо и убрал во внутренний карман, стараясь согнать с лица слишком уж красноречивую улыбку — не вышло.
— Друзья, вы попали в самую точку. Мы сожрём янки на ужин, пусть и не сегодняшний, и я не шучу.
— Загадками говорите, капитан.
— Пока и не могу иначе. — Я отпил из своей