Дело чести - Андрей Владимирович Булычев
Оглядев всех этих дорогих его сердцу людей, граф заговорщически улыбнулся. В глазах его снова заплясали веселые искорки.
— Но постойте, мои дорогие… Полно чинных речей! Несите скорее бокалы, да вина побольше! Я ведь к вам не просто так, не с пустыми руками. Я ведь с курьером из самой Казани весть получил!
В прихожей мгновенно воцарилась чуткая, звенящая тишина. Катарина даже прижала руку к груди, бледнея от волнения. Головин окинул всех торжествующим взглядом и объявил:
— Настенька наша разродилась! Сыном! Внук у нас, Алексей Петрович, внук, Катаринушка! Петенькой нарекли, в честь деда! И Илья здоров, капитанский чин дали, всем поклоны шлет!
Что тут началось! Прихожая взорвалась радостным шумом. Катарина расплакалась от счастья, обнимая ревущих вместе с ней Милицу и Анну. Старушка Йована принялась истово креститься, шепча благодарственные молитвы за новорожденного правнука. Алексей с чувством потряс руку свата, а Олег бросился с командой к слугам, чтобы они тащили лучшее вино из погреба. Алешенька прыгал от радости, крича, что он теперь дядя, а София умиленно улыбалась, глядя на эту сцену радости. Под этот счастливый гомон и поздравления графа наконец увлекли вглубь дома, к жарко пылающему камину.
Часа три спустя, когда праздничный предрождественский ужин был окончен, а счастливые дамы ушли в детские комнаты обсуждать приданое для новорожденного Петеньки, в кабинете Алексея Петровича воцарилась совсем иная атмосфера. На стене горели толстые свечи. На столе, около яркой осветительной лампы, багровел пузатый графин с портвейном. За запертыми дверями остались только трое: хозяин дома, Кулгунин Олег и сам граф Головин. Расслабленная улыбка сошла с лица сенатора, глаза его стали холодными и проницательными, словно и не было выпито изрядно вина.
Олег Николаевич притворил поплотнее дубовую створку и сел у края стола. Егоров пододвинул графу налитый хрустальный бокал:
— Ну, рассказывай, Илья Алексеевич. Прилюдно мы по-семейному порадовались, а теперь говори прямо — как там в свете, что Петербург?
Головин не прикоснулся к вину. Он лишь медленно повертел бокал в крупных пальцах, наблюдая, как на гранёном хрустале играют блики свечей, тяжело оперся локтями о стол и устало вздохнул:
— Ох, Алексей Петрович, душой я у вас отдыхаю… В столице нынче снова душно, сквозняки одни интриганские. Государь Александр Павлович, дай ему бог здоровья, совсем юнцами себя окружил. Мальчишки из его Негласного комитета такие прожекты строят — уму непостижимо. А нас, стариков, умудренных опытом, теперь и слушать вовсе не хотят. В Сенате сплошные интриги, подсиживают друг друга, выслуживаются… Опротивело.
Головин отставил хрусталь, наблюдая за игрой света, и голос его стал жестче:
— Ты погляди, что они с государством делают, Алексей Петрович. Всю петровскую систему коллегий через колено ломают! Министерства новые учредили, французам Бонапартовым подражая. Раньше в коллегиях как было? Коллегиально, миром, умом многих дело решалось, и Сенат за всем надзирал. А нынче? Вся власть — одному человеку, министру! Как он изволит бумагу подписать, так по всей империи и потечет. Единоначалие, вишь ли, им подавай! Старые наши ведомства под эти новые вывески подмяли, а нас, сенаторов, по сути, совсем без зубов оставили. Во главе же министерств кто сел? Всё те же молодые друзья государя! Кочубей во внутренних делах заправляет, в юстиции Новосильцев за спиной Державина всем ворочает… Всё перекраивают, штаты меняют, старых преданных людей со службы выжимают. Сидишь в Собрании и чуешь — лишний ты в этом кругу юнцов.
Пожилой граф тяжело вздохнул:
— Потому и выпросил я отпуск на три месяца, воспользовался оказией — и бегом из Петербурга. Надо же и о землях своих калужских подумать, проверить, что там управляющие без меня наворотили. Время сейчас, сами видите, непростое, зыбкое. Если вдруг завтра со службы окончательно погонят — надо твердо знать, что есть куда вернуться. О детях пора подумать, а теперь вот и о внуке нашем, Петеньке. Я ведь, Алексей Петрович, к тебе еще и с делом приехал. Поместья наши недалеко, ты хозяин крепкий. Наслышан я, ох наслышан, как ваши мануфактуры и заводы работают, — продолжал Головин, уважительно качая головой. — Твой товар, Алексей Петрович, хлопотами Ивана Кузьмича теперь ведь по всей стране разлетается! В Петербурге среди влиятельных людей только о твоих успехах и шепчутся. Бравые гвардейские офицеры в столице нынче вовсю предпочитают вашу ароматическую воду, а не этот вернувшийся в моду французский одеколон! Сам видел у молодежи флаконы с заморскими фруктами и пальмами на этикетках — писк столичной моды, право слово. Да что вода! Про сахар твой свекловичный в Сенате поговаривают, будто он ничем не хуже заморского тростникового, и по цене — чистая выгода, в два раза дешевле… Впрочем, зачем я тебе это рассказываю? Уж я-то сам всё знаю — ты ведь мне сам пару сахарных голов твоего завода гостинцем давал на пробу! Чистый мёд, Алексей Петрович!
Головин перевёл дух и снова подался вперед, опершись локтями о стол. В его глазах зажегся деловой азарт:
— Ну так вот, сват… Не возьмешь ли меня в долю? У меня для такого случая на пять сотен тысяч капитала скоплено. Деньги чистые, в полной сохранности. Давай объединим твоё умение вести дело, хватку Олега Николаевича с Кузьмичом и мои рубли. Расширим ваши мануфактуры, новые склады в Лихвине и Калуге поставим. И нам на старость покой, и Петеньке с Настенькой — миллионное наследство. Что скажешь, генерал?
Егоров от удивления даже бокал на стол вернул. Полмиллиона — сумма огромная, способная поднять их козельское производство до масштабов всей империи. Алексей переглянулся с Кулгуниным, в чьих глазах уже загорелся азарт истинного управляющего, а затем понимающе, с хитрой генеральской усмешкой посмотрел на свата.
— Ну, почему бы и нет? Дело-то семейное, — негромко произнес он, подвигая хрустальный графин поближе. — Только вот что я тебе скажу, Илья Алексеевич… Ты бы со службы своей сенаторской уходить не спешил. Не пора еще расшитый мундир на провинциальный покой менять.
Головин удивленно приподнял густые седые брови:
— Это почему же?
Егоров подался вперед, заговорщически понизив голос:
— А потому, что капитал твой — это, конечно, благое дело, но вот твоё слово в Петербурге нынче дороже любых ассигнаций встать может. Ты говоришь, государь армию в строгости держит, учения и маневры проводит, и к войнам готовит? Так мы для казны за полгода сто тысяч водоносных походных фляг сработать готовы! Да не