Сталь и хлопок - Руслан Мухич
— Странная просьба для человека, который весь день шёл в авангарде, — заметил майор, окидывая меня оценивающим взглядом. — Обычно люди после такого марша мечтают о паре часов сна, а не о ночном дежурстве.
— Считайте это причудой, майор, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее. — У меня их накопилось достаточно за последний год, одной больше, одной меньше — какая разница.
Он усмехнулся — очевидно, вспомнив пятнистые мундиры и прочие мои "чудачества", о которых уже ходили байки по всей армии, — и, не найдя повода отказать, пообещал устроить.
К полудню колонна вышла на Плэнк-роуд, знакомую мне по картам, которые я изучал ещё до этой жизни, и уже в этой — и я почувствовал, как внутри что-то сжалось от узнавания. Каждый пройденный ярд теперь совпадал с текстом, который я читал десятки лет назад в совершенно другом мире, и это ощущение — идти по странице собственной книги, зная наперёд каждый её поворот, — было куда тревожнее, чем любой марш под угрозой обнаружения противником.
Ближе к вечеру колонна начала разворачиваться в боевой порядок — медленно, без суеты, длинными шеренгами скрываясь среди деревьев параллельно дороге, готовясь к тому, о чём пока не подозревал никто, кроме высшего командования, да ещё меня самого. Я расставлял своих людей у кромки леса, привычно проверяя укрытия, патроны, готовность к рассыпному бою, а сам то и дело поглядывал на солнце, клонившееся к закату, отсчитывая часы до того момента, когда, если верить моей памяти, эта тихая, напряжённая тишина взорвётся ружейным и орудийным грохотом.
— Волнуетесь, капитан? — спросил сержант Дойл, заметив, вероятно, что я в этот день был необычно молчалив даже для себя самого.
— Есть немного, — признался я, не вдаваясь в подробности, которые он всё равно не смог бы понять. — Сегодня будет непростой вечер, Дойл. Проверьте ещё раз патроны у людей, и пусть все будут наготове — атака может начаться внезапно, без долгих предупреждений.
Он кивнул и отправился выполнять, а я остался стоять у края леса, глядя сквозь редеющие сумеречные тени в сторону федеральных позиций, до которых теперь было рукой подать, — и думал не столько о предстоящем бое, сколько о том, что случится позже, когда бой утихнет и на смену ему придёт тишина сумерек, та самая тишина, ради которой я и затеял всю эту сложную комбинацию с ночным пикетом.
Где-то там, ближе к голове колонны, генерал Джексон в этот час, вероятно, отдавал последние распоряжения перед атакой, не подозревая, что один из его безвестных ротных командиров вот уже второй день выстраивает целую цепь мелких, почти незаметных усилий с единственной целью — оказаться достаточно близко, чтобы этой ночью, если понадобится, не позволить истории повториться в точности так, как она была написана.
Атака началась ровно так, как я и помнил, — внезапно, без артиллерийской подготовки, без предупреждающего грохота, который обычно возвещал о начале серьёзного наступления. Просто в какой-то момент воздух прорезал протяжный, леденящий кровь вой — знаменитый "Rebel Yell", который я слышал уже не раз за полтора года войны, но который всякий раз заставлял что-то первобытное шевельнуться внутри, — и тысячи серых фигур разом хлынули из леса на ничего не подозревающих федералов.
Картина, открывшаяся передо мной, когда я вывел роту на опушку, была почти комичной в своей неготовности: солдаты XI корпуса, застигнутые врасплох, метались между составленными в козлы винтовками и котелками с ужином, кто-то пытался на бегу натянуть мундир, кто-то просто бросал оружие и бежал, не разбирая дороги, в сторону тыла. Немецкие полки — большая часть этого корпуса состояла из недавних эмигрантов — что-то выкрикивали на своём языке, то ли команды, то ли проклятия, но паника глушила любые попытки организовать сопротивление.
— Рассыпным строем, вперёд! — крикнул я, и моя рота, привычная к такому порядку куда больше остальных, устремилась в разрывы между деревьями, обгоняя более скованные, привыкшие к сомкнутому строю соседние подразделения — и добавил ставшую нашим талисманом шутку — Кого убьют, добавки к каше на ужин не получит!
Мы двигались короткими перебежками от укрытия к укрытию — стволы деревьев, поваленные брёвна, невысокие насыпи, — стреляя точно и экономно там, где обычные роты тратили патроны залпами в белый свет, лишь бы создать видимость огня. Я видел, как федеральный офицер, размахивая саблей, пытался остановить бегущих солдат, крича что-то о позоре и присяге, — и видел, как один из моих стрелков, не сбавляя шага, снял его метким выстрелом с такой невозмутимой деловитостью, будто просто выполнял привычную работу.
Лес наполнился звуками паники — криками, топотом, треском ломающихся ветвей под ногами бегущих, — и сквозь весь этот хаос всё яснее прорывался нарастающий гул нашей собственной атаки, катящейся вперёд неудержимой волной. Брошенные костры с недоеденным ужином, опрокинутые палатки, разбросанное снаряжение — весь лагерь XI корпуса превращался в декорацию разгрома, по которой мы шли, не встречая почти никакого организованного сопротивления.
— Капитан, впереди батарея! — крикнул мне Хоскинс, указывая сквозь редеющие деревья на позицию федеральных орудий, чей расчёт лихорадочно пытался развернуть стволы навстречу нашей атаке.
Артиллеристы у орудий работали быстро, привычно, несмотря на панику вокруг, — и первый же залп картечи прошёлся по опушке леса в паре десятков ярдов от нас, срезав ветки и подняв фонтаны земли. Кто-то из соседней роты вскрикнул, упав на бегу, но моих людей этот залп не задел — мы уже рассредоточились достаточно широко, чтобы одно попадание не выкашивало сразу нескольких человек.
— Обходим слева, бьём по расчёту! — скомандовал я, и группа из шести-семи стрелков отделилась от общего движения, устремляясь в обход батареи через густой кустарник, пока остальные продолжали сковывать внимание орудийной прислуги короткими перебежками впереди.
Манёвр сработал быстрее, чем я ожидал. Расчёт орудия, готовившийся ко второму залпу, не успел развернуться навстречу новой угрозе — прицельный огонь с фланга выкосил канониров одного за другим, прежде чем они успели поднести фитиль к запалу. Оставшиеся в живых артиллеристы бросили орудия и кинулись бежать вслед за уже отступавшей пехотой, оставив нам два захваченных орудия, ещё дымящихся после последнего залпа.
Бой продолжался ещё несколько часов, откатываясь всё дальше на восток, к перекрёстку у Ченселорсвиллской усадьбы, — и с каждой сотней пройденных ярдов сопротивление северян становилось всё более разрозненным, всё менее осмысленным. Мы прошли мимо десятков брошенных ранцев, оружия, даже полковых знамён, которые никто не успел спасти в панике отступления. Пленные федералы, которых мы брали целыми группами, выглядели скорее ошеломлёнными, чем испуганными, — люди, которые час назад готовились к ужину, а теперь стояли с поднятыми руками посреди