Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Плохо дело! — куснул он губу.

— Штраф пятьсот белых хлебов!

Девчонка, постигшая грамоту и счет, горько зарыдала. Худенькие плечи сотрясались в плаче. Это ведь без малого солид. Даже сейчас, когда дела идут хорошо, заработок целого месяца.

— Ты не понимаешь, девочка, — Север скорбно покачал головой. — Это только начало. Чиновники разоряют медленно. Через две недели они придут снова и найдут, что ваши накладные не в порядке. А потом им покажется подозрительным твое зерно. Его там будет слишком много или слишком мало. А потом проверят жернов, а потом весы. А после этого на складе не примут ваши хлеба. Скажут, что они плохи. Магистр до окончания разбирательства прекратит давать вам зерно, но все повинности оставит. И вот тогда наступит настоящий конец.

— Но почему? За что? — девочка подняла на него залитые слезами глаза.

— Когда простой человек слишком высоко поднимает голову, по этой голове бьют, — пояснил Север. — Марка здесь нет. Придется решать самим.

— Иди-ка домой, Лета, — легонько подтолкнул ее Прим. — Нам с господином учителем надо пошептаться. Франк! Последи за писцами. Как пойдут, скажешь.

Лета, шмыгая носом, пошла в пекарню, около которой топтались служители, а Прим и Север присели в переулке, нос к носу. Они что-то обсуждали. Минут через десять Север встал, озадаченно почесал затылок и сказал.

— И это меня называют скорбным на голову. Парень, да у тебя совсем мозги набекрень. Так делать нельзя!

— Предложи еще что-нибудь, господин учитель, — нервно улыбнулся Прим. — У нас ведь и времени почти нет. Если писцы дойдут до префектуры, хозяину Титу конец. А потом и нам с матерью конец, и Дециме твоей. Ей не простят, что она пекарню из-под носа сильных людей увела. И того, что она с тобой, тоже не простят. Не смотри на меня так, я же не слепой. О вас двоих можно фитиль разжигать.

— Пошли, — встал Север. — Придется пострадать во славу божию. Ведь я когда-то хотел мученический венец принять, а как случай представился, так уже и не хочу. Женщины! Женщины! Что же вы с нами делаете.

* * *

Экзактор Еливферий брел через толпу, едва сдерживая брезгливость. Могучий чесночный дух, царивший везде, где толкалось простонародье, угнетал его тонкое обоняние. Но деваться некуда. Между Субурой и Палатином, где стояла резиденция префекта Города, раскинулись форумы, обойти которые невозможно. Тут и суды, и торговля, и споры разрешаются. А сейчас, когда сторонники схизматика Бонифация посрамлены, споры не утихают с рассвета до поздней ночи.

— Грешник ваш Евлалий! — завизжал в пяти шагах от него какой-то сириец с подведенными глазами и цветастой повязкой на лбу. — Гореть ему в Геенне!

— Правильно! — поддержали его люди, и сириец, не жалея никого, начал рассыпать по сторонам удары костистых кулаков.

— Это Евлалий грешник? — возопил кто-то, немедленно ввязавшись в драку.

— Уходить надо, господин, — нервно крикнул нотарий, прижимая к груди сложенную табличку с актом осмотра.

— Да, — согласился экзактор, краем глаза замечая, как отчаянный сириец вовлекает в драку все новых и новых людей.

На его лице места живого нет. Нос распух шишкой, а белоснежные зубы сверкают кровавым оскалом. Губы ему тоже разбили в кровь.

— Ой! — тонко завизжал кто-то совсем рядом. — Ножом пырнули! Ножом! Кровь! Кровь, люди добрые! Да что же это делается!

— Стража! — заорали горожане, превратившиеся вдруг в насмерть испуганную толпу.

Аппариторы вышли вперед, расчищая путь своему господину, но получалось у них плохо. Толпа рвала их во все стороны, вовлекая в закипевшие вокруг драки.

— О-ох!

Нотарий смертельно побледнел и осел наземь, а по мертвому телу уже топтались горожане. Табличку вырвали из его рук, и она исчезла в толчее. Кто-то лез бить схизматиков, неважно каких, а кто-то, совсем наоборот, пытался выбраться из западни, которой стала площадь у колоссального храма Венеры и Ромы. Господина экзактора рвануло в сторону вместе с толпой. Он, одурев от ужаса, слышал вопли раненых людей. Кого-то ткнули ножом в ногу, кого-то в поясницу.

— Ловите его! — заорал кто-то. — Вон тот мальчишка ножом бьет!

Еливферия бросило на мраморную колонну, за которую он вцепился подобно утопающему. Экзактор спрятался за ней, но тут же почувствовал, как острая боль пронзила правый бок. Чиновник неверяще поднял руку, она оказалась измарана багровым. Рядом стоял мальчишка ангельской красоты. Ему лет двенадцать-тринадцать, и он улыбался жутковатой улыбкой. Еливферий в один миг понял, кто ударил его ножом. Никаких сомнений не осталось.

— З-за что? — прошептал он.

— Господь карает грешников руками праведных, — улыбнулся мальчишка. — Вот ты — грешник. Кто приказал тебе наложить штраф на пекаря Тита?

— Не убивай, молю… — экзактор сполз по колонне вниз. — В префектуре злы на него…

— Вот он! Я схватил его, господин, — заорал один из служителей и облапил мальчишку. Впрочем, служитель захлебнулся криком и отпустил его. Позади него стоял тот самый сириец, но уже без повязки. Он вытер нож о тунику убитого.

— Вот об этом я тебе и говорил, дурень, — сказал он, и его ученик виновато потупился. — Табличку забрал?

— Забрал, господин учитель, — ответил мальчишка.

— А этот грешник почему еще жив? — в глазах сирийца полыхнуло пламя, и свет потух для экзактора навсегда. Господин Еливферий провалился в вечную темноту.

Север и Прим сидели позади пекарни Децимы, стараясь унять дрожь в пальцах. У обоих в руках по кубку вина, которое принесла хозяйка. Она молча поставила перед ними кувшин, лишь окинула обоих укоризненным взглядом. Ведь только-только Север явился из церкви, избитый до синевы. И вот опять. Рядом тлела жаровня, распространяя вокруг приятное тепло. Север потянул к ней озябшие пальцы.

— Дерьмо твой план, Прим, — сказал Север и с шумом отхлебнул из кубка. — По самому краю пошли. Если бы ты всех подряд ножом тыкать не стал, мы бы нипочем оттуда не ушли.

— Ну, ушли же, — проворчал Прим, который поставил кубок и выпил вино, словно собака из миски. Держать он его не мог. Руки ходили ходуном.

— В следующий раз не уйдешь, — пообещал Север. — Господь хранит дураков, но не надо постоянно испытывать его милость. Табличка где?

— Вот, — Прим достал деревянную пластину из-под туники, и Север открыл ее, погрузившись в чтение. Прочел, сплюнул от омерзения, а потом бросил в жаровню, любуясь, как оплывают на воске буквы и печать грозного экзактора, которая почти превратила уважаемого мастера в нищего.

— А ведь мы так и не решили ничего, — сказал Север, и Прим уставился на него недоуменным взглядом. Он придерживался строго противоположного мнения.