Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Путь до Петербурга измерялся тысячами вёрст. У меня не было денег, документов, лошади, карты и надёжной легенды. На дороге может возникнуть великое множество проблем. Но даже если доберусь, то я рисковал оказаться среди бродяг, ведь для настоящей клиники требовались дом, разрешение, оборудование, лекарства и покровитель с достаточным влиянием.

По итогу я просто повернулся на другой бок и подумал, что утро вечера всяко мудренее будет.

Разбудили меня затемно. Кто-то настойчиво тряс за плечо, и первое мгновение я пытался вспомнить, почему дежурная медсестра не включила свет, но тут же над лавкой возникла борода Степана Кривого.

— Поднимайся, лекарь, Гаврила хрипеть начал. Марфа за тобой прислала, сама возле него места себе не находит.

Сон слетел моментально. Я вскочил, натянул сапоги и зипун, плеснул в лицо холодной водой из таза. За окном ещё держалась ночь, первые петухи только готовились заявить миру о своей важности. Степан уже вышел во двор, поэтому догонять его пришлось бегом.

В доме Лунёвых горели свечи. Гаврила лежал полусидя, тяжело дышал и морщился при каждом движении. Марфа держала его за руку, старуха стояла перед иконами, а возле лавки толклись двое соседей, готовых помочь советом и окончательно испортить мне утро.

— Посторонние выходят во двор. Марфа остаётся, свечу держите ближе к груди.

Соседи послушались после короткого спора со Степаном. Я вымыл руки, снял верхний слой повязки и осмотрел промасленное полотно. Крови прибавилось совсем немного, воздух под кожей не скапливался. Температура у Гаврилы поднялась, хотя сильного жара пока не было. Пульс частый, дыхание болезненное, сознание ясное.

— Хрип давно появился? Он снова синел или терял сознание?

— С полчаса уже хрипит, говорить трудно стало. Воду пил понемногу, всё делала по твоему слову.

Я попросил Гаврилу сделать осторожный вдох, приложил к груди свёрнутое полотно и выслушал обе стороны. Справа дыхание проходило хуже, в горле у него собралась мокрота. Раненый всю ночь боялся кашлянуть из-за боли и теперь расплачивался за терпение.

— Гаврила, сейчас придётся прокашляться. Прижми ладонью повязку и сделай несколько глубоких вдохов.

— При вдохе пикой ворочает. Я лучше ещё немного потерплю.

— Уже дотерпелся до хрипа. Выполняй, пока я добрый и ничего тебе не зажал.

Казачка помогла сесть мужу выше, а я приказал кашлять. Вышло тяжело, и казак согнулся пополам, но смог выплюнуть в миску густой сгусток с кровью, что сразу хрип ослабило.

Я сменил промокшее полотно вокруг дренажа, обработал кожу и заново затянул повязку. Рана выглядела приемлемо для тех условий, в которых её пришлось чистить. Запаха гниения не появилось, кровотечение не возобновилось, края сохраняли нормальный цвет. Для человека с пробитой грудью Гаврила держался вызывающе хорошо.

— Муж у тебя крепкий и везучий.

— Значит, теперь поправится? Можно детям к нему зайти?

— Шансы хорошие, если жар не усилится и рана останется чистой. Детей пускай по одному, руками повязку трогать запрети. Ему нужно каждые два часа глубоко дышать и кашлять, сколько бы он ни ругался.

Гаврила приоткрыл глаза и попытался улыбнуться. Получилась кривая гримаса, однако голос прозвучал крепче.

— Ты меня вчера с того света за кафтан вытащил. Делай что считаешь нужным, лекарь, ругаться стану только для бодрости.

— Если силы на ругань появились, половину работы организм уже сделал. Вторую половину ему портить не будем.

Марфа вынесла мне кружку тёплого узвара и ломоть хлеба. Я выпил прямо возле лавки, ещё раз проверил Гаврилу и оставил подробные указания. К вечеру следовало сменить внутреннее полотно, утром снять дренаж при хорошем состоянии, а каждые несколько часов давать воду и жидкую пищу малыми порциями. Сильная одышка, синюшность, спутанная речь или пропитанная кровью повязка означали срочный вызов.

Во двор я вышел вместе со Степаном. Небо только начинало сереть, над крышами тянулся печной дым. Возле ворот нас уже ждал Максим Фёдорович, одетый в тёмный кафтан и высокую шапку. Старый казак выслушал мой отчёт, одобрительно крякнул и поманил за собой.

— Раз Гаврила до утра дожил, пойдём прогуляемся. Есть у меня к тебе одно дело, времени оно много не займёт.

— Если дело опять связано с дыркой в человеке, сперва дайте поесть. На пустой желудок я становлюсь суровым и начинаю экономить нитки.

— Никакой крови сегодня не обещаю. Завтрак получишь после разговора.

Мы пошли по просыпающемуся Черкасску. Ночная грязь на улицах уже схватилась тонкой коркой, но под сапогами быстро превращалась в кашу. Из дворов выводили лошадей, женщины несли воду, у лавок снимали ставни. В стороне ударил колокол, и несколько казаков на ходу перекрестились.

При дневном свете столица Войска Донского удивляла ещё сильнее. В моём времени словом «столица» называли город, который можно пересекать несколько часов даже на машине. Черкасск укладывался в человеческий шаг. От окраины до центра здесь удавалось добраться за короткую прогулку, а большинство жителей знали друг друга по имени, родне и старым дракам.

Курени стояли тесно, многие поднялись на высоких подклетах и сваях. Между домами попадались деревянные настилы, лодки лежали прямо у заборов. Я вспомнил про разливы Дона и понял, почему здешние люди держали водный транспорт рядом с сенями. Город каждый год готовился немного утонуть, пережить это событие и снова заняться торговлей, службой и соседскими ссорами.

Через несколько улиц показалась площадь с каменным собором. Его главы возвышались над деревянными крышами, рядом тянулись торговые ряды. В воздухе смешались запахи рыбы, дыма, кожи и навоза. Лавочники раскладывали товары, грузчики перекатывали бочки, у привязанных коней спорили двое купцов.

Я ожидал, что Максим Фёдорович поведёт меня к старшинам или новому больному. Он свернул к узкой лавке возле края торгового ряда. Над дверью висела потемневшая доска с нарисованными весами, за мутным окном виднелись рулоны ткани и медная посуда.

— Проходи внутрь, пражский лекарь. Хозяин уже ждёт.

В животе неприятно похолодело. Старик произнёс это слишком спокойно и встал возле двери, оставляя мне единственный путь. Я вошёл и сразу увидел человека за прилавком.

Хозяину было около пятидесяти. Седина уже пробилась в аккуратную бороду, поверх светлой рубахи лежал тёмный жилет, на голове сидела небольшая шапочка. Он перебирал монеты, складывая их в ровные столбики, и поднялся лишь после того, как закончил счёт.

— Доброе утро, господин лекарь. Меня зовут Исаак Лейбович,