Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

Алексей выдержал паузу, не отводя взгляда от графа:

— Понимаю, ваше превосходительство. Благодарю за совет.

Пален ещё пару секунд изучал его лицо, словно проверяя, точно ли услышано всё то, что не было сказано вслух, и коротко кивнул. Лакированная дверца захлопнулась. Когда карета скрылась в пыли, Алексей повернулся к Милорадовичу и Гусеву.

— Слыхали? — негромко спросил он.

— Слыхать-то слыхали, — отозвался Живан, хмурясь. — Только о ком это он? О Суворове? Или ещё о ком?

— Да о ком о ком, конечно о Суворове! — Гусев поправил темляк на сабле. — Больше не о ком. Видать, и впрямь государю нашептали такого, что имя Александра Васильевича теперь при дворе лучше вслух не произносить. Что-то здесь нечисто, господа. Что-то тут такое есть. Потому-то, видать, и гонят нас в столицу, не дожидаясь остальных войск.

— Вот и я о том же, — кивнул, соглашаясь, Алексей. — А раз так, значит, идём и молчим. Наше дело сейчас — это наш полк. Как сам Суворов говаривал: «политика — тухлое яйцо»? В неё не лезем. Всё, господа. Сергей Владимирович, в комендатуру за подводами. Истребуй всё, что движется. Небось не откажут, коли сам Пален приехал торопить. Вот на него и ссылайся. Несколько дней у нас отобрали. Значит, выступаем завтра как можно раньше. Живан Николаевич, убедись лично, чтобы в роты выдали весь запас воска и сажи. При заходе в столицу всё в колонне должно блестеть. Раз, как я понял, ни о каком смотре на Царицыном лугу речи пока не идёт, а погонят нас сразу на Семёновский плац, то там на месте ещё успеем подправиться по-быстрому. Главное — пусть у каждого егеря при себе запас для ухода будет. Сергей Владимирович, до Стрельны четыре перехода, — повернулся он к Гусеву, — на каждом привале нужно проверять, как работа идёт. Батальонным и ротным командирам передать: в дороге время не терять — чистить, подшивать и подгонять. Всё. Идите.

Милорадович на секунду задержался, словно хотел что-то сказать, но, встретив взгляд Алексея, лишь коротко кивнул и вышел вслед за Сергеем.

В четыре утра над Лугой протрубил рожок и забили побудку ротные барабаны. Уже через час большая колонна втянулась на столичный тракт. Сто двадцать вёрст до Санкт-Петербурга — и каждая верста, каждый малый привал теперь были сроком для последних приготовлений. Впереди, в головном дозоре, маячили конные егеря Воронцова. За ними шла рота Осокина и потом стрелковые батальоны. А позади, в самом хвосте колонны, тянулись обозные повозки, гружённые провиантом, фуражом и походными мастерскими со всем припасом для спешного ремонта амуниции.

В ротах на ходу перебрасывались короткими командами: «Подтяни лямку!», «Ремень поправь, сбился!», «Шаг держать!». Люди шли молча, приберегая силы. Каждый понимал: времени на отдых больше не будет. Всё, что не успели в Ямбурге, придётся нагонять на коротких привалах, при свете костров, своими руками.

К Нарвской заставе полк подошёл в полдень пятнадцатого апреля — как и было предписано. Солнце уже стояло высоко, заливая ярким светом столичный пригород. Впереди, у полосатой будки и бревенчатого шлагбаума, перегораживающего тракт, дежурил большой караул — не менее взвода измайловцев при унтер-офицере. Несколько часовых, опершись на фузеи, стояли у дорожных рогаток; остальные, пользуясь затишьем, отдыхали в двух парусиновых палатках, разбитых тут же, на обочине. Завидев приближающуюся колонну, унтер — немолодой, с тремя нашивками за выслугу лет на рукаве — встрепенулся и зычно гаркнул: «Подъём, караул! Становись!»

Из палатки, на ходу застёгивая портупею и натягивая треуголку, выскочил молоденький поручик. Он придирчиво всмотрелся в голову колонны. Узнав характерные чёрные суконные шапки егерей и зелёные мундиры, махнул рукой унтеру и поспешил навстречу.

— Ваше превосходительство! — Поручик вскинул ладонь к шляпе, подойдя к Егорову строевым шагом. — Лейб-гвардии Измайловского полка поручик Крытников! Имею честь доложить: о проходе вашего полка имеется запись в караульном журнале. Его высокопревосходительство, военный губернатор граф Пален, лично изволил оставить распоряжение о пропуске. Прикажете поднимать шлагбаум?

— Поднимайте, поручик, — кивнул Алексей. — Благодарю за службу.

— Рад служить, ваше превосходительство! — Крытников козырнул и обернулся к караульным. — Отворяй!

Двое солдат навалились плечами на жердину и отволокли в сторону. Путь на Петербург был открыт.

— Смирно! Равнение направо! — рявкнул унтер, прижимая алебарду[5] к правому плечу. — На караул!

Город встретил егерей весенним солнцем, перезвоном колоколов и многолюдьем. Полк шёл через Нарвскую часть улицами, где в этот час кипела обычная столичная жизнь. Лавки и трактиры были открыты, лоточники на перекрёстках расхваливали свой товар, извозчики осаживали лошадей и прижимались к обочинам, пропуская колонну. Обыватели высыпали на тротуары и толпились у ворот, а из распахнутых окон с любопытством выглядывали жильцы, привлеченные топотом тысяч ног и блеском штыков. Столичная публика жадно ловила зрелище входящих в город войск. Ещё бы: гвардия возвращалась из самого дальнего похода, о котором в столице уже начали слагать легенды.

— Гляди-ка, гвардейские егеря! — слышалось из толпы. — Из-под самого Парижу идут!

— Какой там из Парижу?! Не дали им до Парижу дойти! Из итальянских земель идут! — поясняли самые знающие.

— Через Альпы прорывались, сказывают, по большому снегу, без всяких дорог! Самый грозный французский генерал Массена их пленить хотел, да куда там, разбили его! Еле удрал!

— Вона чего! А рваные-то какие… Даже сапоги в заплатах. Но молодцы: шаг держат — любо-дорого!

— А этот, этот, чернявый с палёной мордой, у которого медали на груди! Вишь, как блестят?! Храбрец, небось, из первых!

Егеря, хоть и валились с ног после долгого марша, подобрались, расправили плечи и под ритм барабанов принялись печатать шаг так, что булыжник гудел под подошвами. Прохожие, заслышав этот мерный, тяжёлый топот, умолкали и снимали шляпы. Пусть мундиры заштопаны, сапоги в заплатах, а лица серые от усталости — но сейчас они шли по своей столице. Победители.

— Подтянись, братцы! — разнеслась по рядам команда. — Гвардия идёт! Чётче шаг!

На Семёновском плацу их уже ждали. Огромная площадь, освобождённая для торжественного смотра и лишённая в этот час всякой жизни, простиралась от кордегардии до самых казарм тёмным, влажным после утренней мороси булыжником — настоящее каменное поле, способное вместить целую дивизию. Только у гарнизонной гауптвахты, возле двух полевых пушек, маячили фигуры караульных; всё остальное пространство было пусто. Проходящие батальоны сами заполняли эту пустоту — сперва мерным топотом сапог, потом гулом сотен голосов, и плац оживал, превращаясь из безлюдного, глухого пустыря в сердце гвардейского Петербурга.

Полк втянулся на самую середину и начал разворачиваться в линию.