КОМСОМОЛ-2 - Ольга Войлошникова

ТОЛЬКО ЛЕЧИ!

Где-то… когда-то…

Аркадий

Никогда не думал, что добираться до того света будет так долго. Я всё летел и летел, и вокруг была темнота. Почему так темно? Вроде бы, свет в конце туннеля должен быть?

— Осторожно!.. Осторожно!.. — говорил рядом чей-то встревоженный голос. Красивый. Ангельский?

Пожалуй, нет. Как-то слишком много в нём… нервенности, что ли?

Потом было тихо, и мне казалось, что туннель крутится, и верх меняется с низом — как я это понимал, не знаю, вокруг была всё та же непроглядная темнота.

— Маруська, поди скорей сюда! — торопливо заговорил ещё голос. Мужской. Хм. Может, это проводник? Или перевозчик, вроде Харона? Пока я размышлял, «Харон» настойчиво затребовал: — Лечи, лечи его, не дай Бог, помрёт!

Судя по хлынувшей волне тёплой целительной энергии, лечили меня.

А вот это уже интересно. Зачем лечить того, кто помер?

— Шибко лечи! — наседал «Харон».

— Да я и так лечу! — первый нежный голос заговорил, чуть не плача. — Как в песок…

— Так успевай, однако, пока магия есть! Не то развалятся наши лошадки, не доведём подводы до Крышек Новеньких.

— До Кршижановице, — со слезами в голосе поправила «Харона» Маруська.

— Да не могу я такой слово сказать, однако! — возмутился голос, который казался мне всё более знакомым. Только откуда? — Ещё лечи!

— Лечу, лечу… Толку нет.

— Зато идём. Встанут лошадки — сотня лежачих на твоей совести будет, девка.

Маруська зашмыгала носом.

— Тыманча… — голос её ощутимо дрожал, — а разве это лошади?

— Ты не смотри на них. Идут — и ладно.

Новый поток энергии обволок меня, словно тёплое дыхание. И я (неожиданно для себя) понял, что у меня есть тело. А значит — есть глаза. И уж совершенно гениальное: я не вижу свет просто потому, что эти самые глаза закрыты!

Так надо их открыть!

Веки показались такими тяжёлыми, что я обязательно помогал бы себе руками, если б их тоже мог поднять. Наконец мои усилия принесли результат. Глаза слегка приоткрылись… и в крошечную щёлку резануло такое ослепительно-алое закатное солнце, что это как будто повернуло какой-то переключатель в сознании, и всё снова поглотила тьма, теперь уже без звуков и ощущений.

* * *

Санитарный обоз двигался сквозь притихший в ужасе январский лес. До станции Кршижановице оставалось около пяти километров.

ПО РАЗМЫТОМУ СЛЕДУ

Южная Моравия, сожжённая деревня

10 января 1948 года, закат

Хотару

Она сидела на скамейке рядом с тем, что всего несколько дней назад, похоже, было чем-то вроде сельской управы. Пока не превратилось в угли. Скамеечка тоже была обгоревшая, также как и яблоня над ней.

Хотару было всё равно. Она думала.

Вот уже несколько часов, придя по следу, который напомнил ей эфирный отпечаток Аригатаси, она кружила вокруг этой мёртвой деревни, пытаясь понять… и совершенно не преуспевая в этом. След точно привёл её сюда. Потом… потом всё смешано в плотный тугой клубок. И очень много смертей.

Они, русские разведчики-диверсанты, убили всех тех, кто пришёл уничтожить деревню. Хотару вполне одобряла такой ход. Наказать врагов немедленно и безжалостно — так, чтобы у них никаких шансов не осталось противостоять вам в будущем — это было вполне в лисьем духе.

Но что дальше?..

Деревню покинули десять человек, и ни один из них не оставлял эфирный след, похожий на след Аригатаси. Как такое может быть? Хотару посмотрела на полыхающий кровавый закат. Горько признавать, но, кажется, она ошиблась. У неё и раньше были сомнения, но теперь… Похоже, Аригатаси всё-таки где-то среди раненых. Придётся вернуться в военную часть номер пятнадцать и выяснить, в какой госпиталь их направили. И как можно скорее! Если он ранен, а она не успеет оказать ему помощь… Хотару даже думать об этом не хотелось.

КАЖЕТСЯ, ГОСПИТАЛЬ

Видимо, Кршижановице? Пахнет госпиталем

Наверное, вечер…

Аркадий

В этот раз из провала болезненного сна меня вывели крики. Много криков. Я бы даже сказал — воплей ужаса, среди которых выделялись маты мужчин, «Господи, помилуй» и «свят-свят» женщин и отдельное, рядом произнесённое: «Ну и вони́на!» Надеюсь, это не обо мне. Не хотелось бы…

Зверь, измученно дремавший внутри, поднял голову — кажется, впервые с того боя, который то ли был, то ли вообще привиделся мне.

Глаза я по-прежнему открыть не мог (да, памятуя о предыдущем неудачном опыте, даже не пытался). Шевелиться не мог тоже. Оставалось только слушать.

Вдруг суета притихла и чей-то строгий голос спросил:

— Кто управляет этими существами?

— Дак вот этот, однако, — недалеко от меня сказал Тыманча.

Строгий рассердился:

— Что ещё за «однако»⁈ Отвечайте по форме!

— Разрешите, ваше высокоблагородие? — торопливо начала девушка… как её?.. Маруся, вроде.

— Ну? — требовательно вопросил некто важный. Полковник, поди.

— Не запряг, — неожиданно даже для себя, отчётливо произнёс я.

Эта реплика вызвала нервическую возню, и народ, а его вокруг было много (в основном, как подсказывал мне Зверь, медицина), испуганно притих.

— Это он, господин майор, — сказала Маруся. А я подумал: «Пф-ф! Майор! А гонору-то как у генерала…» — Он сделал этих… лошадок. И велел им идти, куда я буду говорить. А потом ему совсем плохо стало. Но мы предполагаем, что он… кх… каким-то образом запитал их на себя. Потому что он… — Маруся заплакала и задрожала голосом, — три часа назад он таким худым не был…

— Понятно, — голос сделался сухим и деловитым, шаги прошуршали в мою сторону, тонкие уверенные пальцы довольно крепко сжали мне запястье, целительная волна (не в пример мощнее Маруськиной!) прошлась по телу, но майор (майор медслужбы, верно) остался недоволен, я это прямо по руке почувствовал. А он к тому же ещё зашипел сквозь стиснутые зубы: — С-с-с-кверно! Эти кадавры всё вытягивают!

— Вот и я говорю, — всхлипывая, тихонько сказала Маруся, — как в песок.

— Так! — майор отпустил мою руку и принялся командовать: — Раненых выгружаем, живо, нечего стоять! Этих чудовищ от повозок отделить. Как вы говорите он им сказал? Чтобы слушались вас? Точно, пожалуйста.

— Ой… — Маруська испугалась.

— Велел: «Идите туда, куда вам будут говорить эти люди», — сурово сказал Тыманча.

Я думал,