КОМСОМОЛ-2 - Ольга Войлошникова

Брови докторши взлетели вверх.

— Высший?.. Но магической энергии маловато, фонит еле-еле…

Тут я даже не нашёлся, что сказать. Я видел, что когти мои сиреневым прямо полыхают. А она — не видит, выходит? Или у меня от дурного состояния в глазах огни?

— Ладно! — докторша нахмурилась. — Пока стандартная схема. Через полчаса большая погрузка в Бучовице. А тебе бы хорошо к тому времени нормально говорить. Так что…

В мою сторону потекла целительная волна. Она вроде как поддерживала и бодрила, но… было у меня внутреннее ощущение, что заметная часть энергии идёт мимо меня… Нет! Не мимо! Сквозь меня идёт и куда-то уходит! Докторша тоже, кажется, это почувствовала, потому что покачала головой и сказала:

— Ладно, разберёмся! — и ушла.

ОСОБЕННОСТИ ЯПОНСКОЙ МИФОЛОГИИ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

«Так чего там с японскими сказками?» — вылез из стены сапёр, как только дверь за обходом захлопнулась.

— Монстры там самобытные, — пробормотал я, чувствуя, что мне вдруг дико захотелось спать. — Например, лысый и одноглазый мальчик Хитоцумэ-кодзо. Или Сиримэ — призрак с глазом в жопе.

«Прям в жопе?» — не поверил сапёр.

— Натурально, — заверил я. — А ещё Сагари — лошадиная башка, свисающая с ветки дерева в лесу. Или Хоонадэ — призрачные руки, летающие отдельно от хозяина. А есть ещё летающие головы-людоеды…

«Иди ты!» — изумился сапёр и покрепче перехватил свою голову.

— Мы с Хотару предполагали, что корень этих легенд в том, что японцы достаточно рано переняли у китайцев порох. Так что ты со своей отдельной головой, которая обитает рядом с туловищем — вполне приличный ещё. Да и не ешь никого…

«Что ж я, совсем, что ли⁈ — возмутился сапёр. — А Хотару — это кто?»

Но я уже не мог языком шевелить и провалился в сон.

ЧЕЛОВЕК-ТЕНЬ

Разбудил меня шум отъехавшей в сторону и тут же захлопнувшейся двери.

Аккуратные шаги. Скрипнул стул. Я с трудом повернул голову в сторону звуков.

Внешний мир до сих пор воспринимался мной нечётко и как будто слегка подрагивал.

Поезд стоит, кстати.

Я заметил. Должно быть, та станция, с ранеными. И этот перец тут сел. Вот почему разговаривать мочь надо было.

Обманчиво-мягкий голос вполне по-граждански поздоровался:

— Добрый день, добрый день, — и вкрадчиво спросил: — Так как, вы говорите, вас зовут?

Вот и посыпалась наша легенда. Непростой дядька по нашу душу пришёл! Этот враз размотает, что никакой Аркаша не Дерунов. Хоть бы про мамку спросит, а мы и имени её не знаем.

Непростой, точно. Мне даже зрения яркого не требовалось, чтоб понять, кто это — форма серая, но не как у немцев (не слишком тёмная и не слишком бледная, чтоб не выделяться из окружающего пространства), того же серого цвета все прочие знаки различия — и погоны, и значки петличные, и шевроны. Специально так, чтоб всё сливалось в одно незаметное пятно. Тень, одним словом. Тут большого ума не надо, чтоб понять: офицер безопасности явился, он же по-простому — особист.

Выходит, накрывается моя маскировка. Выявят родство, титул, а там и по новой мамок-нянек по мою душу пришлют. Значит — что? Значит, прикинемся табуреточкой. Тем более, что язык не больно-то хотел шевелиться.

— Не помню… — хрипло выдавил я.

Вагон качнуло, заставляя противно сжаться желудок. Что это, вроде ж долгую стоянку обещали? Или это не вагон? Может, у меня контузия снова взыграла или гадостные последствия, допустим, магостатического удара? Был такой? Ещё бы башка нормально последний бой вспомнила…

Особист, слегка поморщившись, раскрыл офицерскую планшетку, в которой белели пристёгнутые слегка растянутой резинкой листы, уместил свою канцелярию на колене и сочувствующе покивал:

— Понимаю, понимаю, меня предупредили, что у вас посттравматический шок… И всё же, что именно из последних событий вам припоминается? Быть может, какой-то фрагмент? Картинка, звук… запах, в конце концов?..

Он ещё что-то спрашивал, но я на его убаюкивающее бормотание внимания обращал мало, потому как сквозь боковую стену, что против моей койки, снова заглянул давешний сапёр с головой под мышкой.

«Чевой, особый отдел пожаловал душу вынимать? — вполне добродушно спросил он. — Энти таки-и-ие, понимаешь, пока до донышка не доколупаются — не отстанут!»

Он поудобнее прижал полупрозрачную голову под мышкой и принялся сворачивать призрачную самокрутку.

— Ты как курить-то собираешься? — просипел я, заворожённо наблюдая за этим процессом и совершенно забыв про особиста.

— Не курю, — слегка удивлённо ответил тот.

Вот я дубина! Шевелились бы руки — в лоб бы себя треснул!

— Простите, показалось, — неловко прошептал я, прикрывая глаза.

— Нет-нет, не засыпать, боец! — потребовал особист, а сапёр охотно пояснил:

«А как? В зубы вставлю да закурю! Опосля смертушки оно, понимаешь, всё так да не так. А как охота покурить — так и покурю, оно и полегшает. Привычка, понимаешь!»

Я приоткрыл один глаз и покосился на него. Оторванная башка и впрямь сжимала зубами самокрутку, бодро скалясь. Огонёк цигарки то разгорался (почему-то синим), то снова затухал.

«Я, брат, долго в Америках служил. Там и пристрастился. Соображаю умом, что забава дурная — а бросить не могу, хоть тресни. Телесная привычка, понимаешь».

— А табак у тебя откуда? — спросил я.

«Так из кисета», — удивился сапёр.

— Аркадий Ильич, вы меня слышите? — настойчиво спросил особист.

— А? — я с большим трудом переключил на него внимание. — Простите, отвлёкся.

— А на что вы смотрите? — он обернулся в ту сторону, куда я таращился до этого, и даже ручку свою самописную туда направил. По-любому, у него в ней встроенный магофиксирующий приборчик. Только в случае с душами, похоже, он не работает — магии-то тут нету никакой! Одна живая душа природная! Или мёртвая? А может, душе и всё равно, она — субстанция эта… как её… эфирная, во.

— Там, кажется, дымит, — честно сказал я, тыча пальцем в самокрутку сапёра, на что тот хрипло захохотал: «Гхы-хы-ы!» — а потом и закашлялся. Оторванной башкой, ага. Плечи у него при этом тоже вздрагивали, как у обычного кашляющего человека. И даже грудная клетка слегка шевелилась. Как он там сказал? «Телесная привычка»? Как же оно так работает?..

— Итак, вернёмся к нашим вопросам, — с некоторой досадой сказал особист.